Сокровище моей юности

Иногда для того, чтобы человек обратил внимание на происходящее, ему необходима очень сильная встряска или нестерпимая боль. Такой встряской может быть, например, смертельная болезнь. Однако даже перед лицом смерти многие не видят, что происходящее в их жизни дает им возможность исцеления. Колин К. Типпинг «Радикальное Прощение: Освободи пространство для чуда»

В этом дне не было ничего особенного. Вернее будет сказать, день только начинался. С обыденности. Ранний завтрак в кругу знакомых лиц, разговоры о приземлённом, частичное участие в них. Тэхён желанием не горел, хотя настроение, на удивление, не подводило. Он целых два раза поймал себя сегодня утром на беспричинно выросшей на устах улыбке, одёрнул себя в третий, когда это уже не укрылось от материнских глаз. Та была поражена. В последнее время подобное у сына замечала крайне редко, однако довольствия на её лице осталось мало. Тэхён и пришёл в себя. Спустился с небес на землю, заняв своё положенное место, вспомнил, кто он и что, так и продолжил дневные начинания. Утренние сборы длились долго. Всю ночь ему не спалось. Ворочался с боку на бок, никак не мог успокоить кишащий рой мыслей. Вездесущие руки обнимали его со спины, а он впервые так отчётливо понимал: они не умели греть. Ему не хотелось делить одну кровать с Лесли. Никогда, в общем-то, этого не хотелось, но в последнее время он всё чаще стал задумываться о том, что так продолжаться больше не может. Его жизнь проходила мимо него, а он не знал, за что ухватиться первым. С чего начать, чтобы вытащить на поверхность самого себя и вдохнуть не отяжелевшей грудью. Тэхён много думал. Уж слишком много для того, кому думать, в принципе, особо не надо. Делай, что говорят, молчи, когда требуется, да будет тебе счастье. А делать так больше не хочется. Внутри что-то гулко воется, шепчется, колется. Подсказывает, а он всё равно упрямо стоит на месте. В упрямости ли одной дело или в чём-то похуже — ему только предстоит разобраться. С первыми лучами негреющего солнца он уже стоял на ногах. Долго умывался, разглядывал в зеркале своё лицо. Обратил внимание на сияющие глаза, в них читалась бодрость. Сна, как ни странно, даже не мигало, Тэхён чувствовал какой-то странный прилив сил. Лесли, пробудившись, слегка удивился ранней пташке — Тэхён всегда поднимался с большим трудом. Этот день был исключением. Тэхён спешил. Не подавал виду, но спешил, дольше, чем обычно, расчёсывая кудрявые волосы. Те никак не укладывались шелковистыми волнами, с одной стороны выскакивали несколько непослушных прядок. Тэхён хмурился. Пришлось пару раз провести влажной ладонью, дабы вернуть виду презентабельность. Лесли спрашивал его о планах на день, упоминал об обязательных встречах вечером, на которых Тэхён непременно должен был быть с женихом под рукой. Тэхён согласно кивал, будучи головой в совершенно другом месте, и старался не заострять внимание на пристальных взглядах, бросаемых в свою сторону. У Лесли тяжёлые глаза. Он никогда не задерживался своими в них надолго. Уже позже, когда сразу после его ухода в каюту без приглашения заявилась мама, Тэхён позволил себе грузный тихий вздох. Никто, конечно же, не мог оставить его в покое. Миссис Ким грациозно прикрыла за собой дверь, не сказав ни слова с самым невозмутимым выражением лица, прошла к сидящему спиной Тэхёну. Женщину хорошо было видно в отражении зеркала, однако смотрел он всё равно только на себя. Миссис Ким, не задавая вопросов, переняла из его руки гребень, самостоятельно принимаясь за уже без того рассыпчатые пряди. И всё же было в этих утренних часах что-то, что не давало им обоим почувствовать себя легко. Мать и сын, они не приветствовали как в обществе, так и между собой, никому не нужную, далёкую непринуждённость. Миссис Ким заботливо проводила гребнем по тёмным завитым волосам. Она определённо думала о чём-то, пока незамысловатыми движениями колдовала над головой Тэхёна. Тот не старался помешать ей. Молчал, ожидая первого слова, а оно по-прежнему не нарушало утренней тишины. От неё порядком гудело в ушах, но Тэхён списывал это на свою непривычную неусидчивость. — Ты помнишь, Тэхён, о своём положении, ведь так? — Миссис Ким всё-таки подала голос. Он, как ожидаемый гром среди ясного (какая ирония) неба, прозвучал над ухом. Тэхён не удивился. — Разве я могу о нём забыть? Забыть о статусе в обществе? — Конечно, нет, — ответила женщина так, словно это было само собой разумеющееся. Так было и без словно. — Но мне показалось, ты считаешь по-другому. Я надеюсь, это не так? Тэхён ясно представлял, к чему она вела. — Нет причин для твоих волнений, мама. — Я не хочу, чтобы ты виделся с ним. И вот оно. Приплыли. — С ним — это с Чонгуком? — Чего уж мелочиться. Женщина на вопрос прекратила махинации над волосами, уставившись на сына в отражении. По её взгляду было ясно, что ответ очевиден, однако она дала его: — С ним. Вот как. Уже и чужое имя ей претило. — Я, вроде бы, не нуждался в совете, мама, — Тэхён перевёл взгляд с её лица на себя и забрал гребень из чужих рук, поднявшись с места. Смотреть на мать хотелось в эту минуту в последнюю очередь, чего о ней не скажешь. Она, повернувшись, уставилась на сына в упор. — А я не с советом к тебе пришла, Тэхён. — Её голос был требователен, и Тэхён ненавидел себя за то, что не мог пойти ей наперекор. — Ты не должен видеться с ним. Это приказ. — Приказ? — не выдержал он, усмехнувшись. Он повернулся к женщине лицом, стоя около деревянной тумбы с декоративными украшениями. Зачем подошёл туда — сам не понял, на эмоциях старался отойти от матери дальше. — Я не ребёнок, если ты запамятовала. Я уже жених. И только после понял, что сказал. Слова охотно подхватили. — Вот именно. Ты жених. Ты уже почти носишь фамилию Уолкеров, мальчик, так почему в твоей голове до сих пор ветер? В ней только начало появляться что-то, помимо него. Тэхёну нечего ответить на это. Миссис Ким же есть, что ответить всегда. Она подошла к сыну, положив ладони на его плечи. Затем на лицо, приподняв его к себе, провела ладонью по щеке и продолжила. — Ты не должен видеться с ним, Тэхён, — медленно и с расстановкой повторила она, бегая глазами по лицу в ожидании ответа. — Тебе ясно? Тэхён больше не смотрел на неё воинственно. Воинственность он по неопытности растерял. — Почему? — с тихим отчаянием в голосе прозвучал он в ответ, не желая слышать правду. — Потому что такие как он нам неровня. Ты Уолкер, Тэхён, — такой же тишью лепетала она, как будто это был их общий секрет, который нигде не мог быть слышен, — и никто больше. Женщина ласково потянулась к его лицу, коснувшись щеки губами. — Ты не успеешь оглянуться, как всё станет чудесно. Всё совсем скоро станет чудесно, милый. Будь сильным, вспомни, чему я учила тебя. Вспомнишь? — Она ласково улыбалась, глядя на него. Тэхён улыбнулся тоже. — Нет ничего, важнее семьи. — Нет ничего важнее семьи, — вторила она. — И мудрее слов собственной матери, — тепло отозвалась следом. — Не забывай, что я всегда хотела тебе только лучшего. Ты мой единственный и самый любимый сын. Ты обязательно будешь счастливым, Тэхён. Она напоследок одарила его долгим мягким поцелуем в ту же самую щёку и, вздохнув, покинула каюту. Аккуратным движением закрыла за собой дверь, оставляя единственного и самого любимого сына наедине с собой. Пусть же и он теперь подумает о долгожданном счастье.

***

Третий день в пути до Нью-Йорка сказывался лёгкой усталостью и предвкушением увидеть земли, о которых узнавать доводилось только со страниц книг. Чонгук читал об Америке очень много. Большинство из тех книжек, что он любил, конечно же, не блистали большим запасом достоверных сведений, в основном это были малоизвестные вестерны, с которыми приносило удовольствие коротать ночи. Чонгук, достигнув того возраста, когда детство уже безвозвратно ускользнуло меж пальцев, а "взрослая" жизнь ещё не мелькает на горизонте из-за большого уровня туманностей и неопределённостей, начал интересоваться культурой чужой страны. Он не мог сказать, что не любил Англию — место, которое подарило ему жизнь и стало первым домом, — однако всегда смотрел вдаль, словно того, что имел, ему не хватало. Хотелось к чему-то стремиться, что-то познавать, находить и для себя открывать. Хотелось чего-то в жизни добиваться. Не раз он приходил к выводу, что во всём виноваты одни лишь книги и подростковые увлечения, грёзы, вроде путешествовать и видеть мир — банальности, на которые с возрастом мало обращаешь внимание. Как всё-таки удивительно может сложиться жизнь — ещё каких-то два года назад он совершенно не знал, чем ему быть в огромном мире, но вот уже сегодня плыл на роскошном лайнере на чужбину, имея в руках конечную цель и стремление. Хватит ли этого? Он был бы глупцом и романтиком, если бы ответил уверенное «да». Одного желания в современных реалиях никогда не было бы достаточно, и всё же не попробовать — самая страшная ошибка, которую может совершить человек. Чонгук же решился ошибаться по своему. Никто из нас не знает, к чему приведёт тот или иной шаг в наших судьбах. Ошибочные действия не всегда являются таковыми. Очень часто — это лишь кусочек нашего опыта, который отправится в копилку жизненных перемен. Чонгуку хватало терпения ждать. Знаков свыше, когда искомый выход не предвиделся, или Сокджина, заплутавшего в коридорах во время беседы с красоткой-ирландкой, это не имело значения. Они собирались вместе позавтракать, встретившись уже в обеденной зале с новыми товарищами, которые, как оказалось, были теми ещё жаворонками, поднимающимися чуть ли не с восходом солнца, но Сокджин где-то явно притормозил, и Чонгук даже понять не успел, когда след друга простыл. Простояв на месте пару минут, он вернулся обратно в поисках Сокджина, но не застав друга в поле зрения, всё-таки отправился на завтрак сам. Есть, на самом деле, не особо хотелось, хоть в животе с самого момента пробуждения и зародилось бурлящее ощущение. Чонгук, понимая истинные причины своего энтузиазма и отсутствия голода как такового, не стал отнекиваться от выводов, сделанных даже как-то легко, несмотря на обстоятельства, в которых он находился. Он заставил себя переступить порог столовой и как следует подкрепиться, но, подойдя на раздачу, не смог выбрать что-то, кроме чашки чёрного ароматного чая и ломтика свежего батона, помазанного сливочным маслом. Разговорчивых товарищей он рядом с собой не заметил, окинул быстрым взглядом помещение и, так и не зацепившись за нужных людей, спокойно продолжил трапезу. Никто не обращал внимание на непривычную загруженность парня, это радовало. Да здесь никому и не должно было быть дело до незнакомца, даже при наличии факта дружелюбия и раскованности людей вокруг Чонгука. Ему было комфортно проводить время в своём окружении, но он никак не отрицал того, что больше всего его, конечно же, тянуло на палубу выше. Там уже наверняка попивал чаи пробудившийся Тэхён. От мысли о нём внутри всё ощутимо ухало, а сердце грохотало как раскаты грома в сером летнем небе. Чонгук представлял его, такого статного и серьёзного, чем-то привычно недовольным, а затем в памяти рисовалась его искренняя улыбка, которую он дарил Чонгуку днём ранее, его заливистый грудной смех, ласкающий слух, и Чонгук непроизвольно вздыхал, растягивая краешки губ. Думая о Тэхёне, он чувствовал себя очень легко. К Тэхёну желалось больше, чем в Америку. Больше, чем куда-либо. Чонгук знал природу своих так остро возникнувших чувств. Понимал и головой, и сердцем, почему его притягивало к чужой душе, как магнитом. Душу Тэхёна больше всего хотелось раскрыть. Отпереть замки, благодаря которым он её прятал, коснуться её самых потаённых уголков, как хрупкой драгоценности. Что-то ему подсказывало, что внутри Тэхёна хранились нескончаемые залежи теплоты. Ярких красок, мечтаний, искренности. Всего того, что он боялся показывать, но Чонгуку посчастливилось узреть. То были лишь крохотные мгновения, возможности, которые очень трудно заполучить, но ему хватило всего нескольких раз для того, чтобы прийти к правильным мыслям. А мысли были таковы — Тэхён умел стучаться в чужие сердца и делал это, даже не осознавая. Чонгук, напротив, осознавал всё. И то, что Тэхён ему очень сильно нравился, и то, что работало это, по его скромным предположениям, не только в одну сторону. Наверное, думалось ему, люди не признают свои чувства так быстро, они должны хорошо обмусолить их, прийти к каким-то выводам, пострадать на крайний случай. Они склонны утрировать и создавать проблему на пустом месте, порой — закрывать глаза, когда нужно держать их открытыми. Ничего из перечисленного Чонгук не чувствовал. Он не ощущал тяжести на сердце, что влюбился — не громко ли сказано? — в свою полную противоположность, в человека совсем не его круга, точно из параллельного мира, с которым не должен был соприкасаться. Как и не чувствовал себя дурачьём просто потому, что его первые тёплые чувства накрыли так внезапно и резко. Он даже не думал о том, что так, в общем-то, и не бывает. Он импонировал юноше, с которым познакомился пару дней назад. Да и где? Даже не на земле, а посреди бескрайнего холодного океана. Всё это казалось не более, чем человеческими выдумками. Детскими сказками на ночь с открытым финалом. Вот только на деле это странное, не поддающееся объяснениям чувство теплилось приятно покалывающим огоньком в груди и гаснуть, видимо, совершенно не собиралось. Напротив — чем больше такого незаметно уплывающего времени Чонгук проводил рядом с Тэхёном, тем больше он понимал: их встреча была не случайна. Разве случайности вообще могут являться ими? Гораздо чаще всё, что происходит с нами не по собственной воле, накладывается на нас ощутимым отпечатком, запоминается лучше, чем построенный план. В этом их, спонтанностей, особенность. Сегодня тебе кажется, что ты случайно сбил с ног человека, пока бежал под проливным дождём домой, а уже через несколько лет вы вместе сидите в каком-то приятном заведении и вспоминаете неудачное знакомство, будучи самыми лучшими друзьями с нерушимой связью. Большинство вещей в жизни невозможно контролировать. Тебе кажется, что всё схвачено ровно до тех пор, пока ты без задней мысли не передаёшь эстафету в руки судьбы, а дальше уже будь что будет. Когда Чонгука окликнули тихим голоском откуда-то со стороны, сначала он не понял, кто и что от него хотел. Он несколько раз мотнул головой, а потом снова услышал мягкое и смущённое «Чонгук». Перед ним стояла Сора — та самая голубоглазая девчушка, полюбившаяся ему с первых дней на Титанике. Она застенчиво комкала двумя ладошками подол своего клетчатого платьица и поджимала губы, ожидая чужого внимания. Сора была совсем маленькой, но не по годам разумной. Чонгук по своей дурости ещё не узнал её возраста, но ему казалось, ей не было и восьми. Он несдержанно расплылся в улыбке, наклонившись к ней, и коснулся рукой её кудрявой головы. Густые волосы доставали Соре по локти. — Как твои дела, милая? Девочка радостно заулыбалась, и какое-то мгновение просто молчала, ощущая в волосах нежную ладонь. — Они хорошие, — ответила она, и Чонгук не смог не показать свою широкую улыбку с зубами от того, насколько по-детски и смешно это прозвучало. Если дела у ребёнка хорошие, то переживать не о чем. — Ты сыграешь на пианино? Вопрос интересный. Он слегка сбил Чонгука с толку, так, что ему даже пришлось призадуматься. — Ты хочешь, чтобы я сыграл? — уточнил он, заглядывая Соре в глаза. Она их не стала прятать. Вместо этого только несколько раз покивала головой, подтверждая мысль парня. Чонгук позволил себе провести ладонью по детской щеке и вновь тепло улыбнуться. Сора была до невозможного милым ребёнком. Он, поднявшись с места и забыв про недопитый чай, протянул ей руку, и девочка тут же ухватилась за неё. Чонгук спросил у неё про родителей, и когда Сора, растерявшись, указала на папу пальцем, он приветственно улыбнулся и кивнул, встретившись с мужчиной взглядом. Тот поздоровался в ответ. Кажется, он совсем не был против компании дочери. Чонгук расслабленно уселся за пианино под наблюдающий взгляд Соры. Она встала рядом с инструментом, по левую сторону от Чонгука, и заинтересованно глядела на опустившиеся к клавишам пальцы. Чонгук начал играть. То было что-то лёгкое и незамысловатое, первая пришедшая в голову мелодия. Чонгуку нравилось. Он периодически поднимал глаза на ушедшего в себя ребёнка. Её губы были поджаты, а взгляд скользил по подвижным ладоням. Чонгук был уверен, что Сора тоже мечтала однажды пробежаться по черно-белому ряду пальцами. Он спросил: — Будем вместе? И она с запоздалым вниманием неуверенно пожала плечами. Как будто очень хотела, но с решением не успела. Чонгук оправдал ожидания. Он отодвинулся назад и похлопал по своим коленям, глядя на девочку. Та сначала не согласилась. Замотала головой, — и правильно! — ещё бы дама позволяла себе на чужих коленях рассиживать. Вот только Чонгук совсем не чувствовался чужим, а потому вскоре она перестала возражать и охотно уселась, куда показали. Чонгук взял её ладошку в свою и, подвинувшись к пианино, уместил сложенные руки на клавиши. Одна поменьше, другая — побольше, обе начали творить волшебство. Медленное и негромкое, они слышали его только вдвоём, а сколько радости получили оба. Где-то в зале за столом в ладоши хлопал счастливый отец. Он внимательно наблюдал за своей впечатлённой дочкой. Сора счастливо улыбалась, Чонгук смотрел на неё краем глаза. Ему было в радость лицезреть эмоции, дети никогда не скрывали свои настоящие. Разве что ради приличия, но и про то забывалось, когда находился человек, умеющий располагать к себе. Они смеялись, дурачились, смущались. Чонгук раскрывал их и раскрывался в ответ. Он показывал, что искренность есть, она ценится. Про неё забывать не нужно. Искренность ничем нельзя заменить. Никакой выправкой и галантностью, поставленными обществом манерами и привычками. В ней заключалась простота. В ней обнажались души, находя друг друга по зову. Они танцевали вместе, как последние выжившие на Земле, и то не было далеко от правды. Очень сложно найти человека, который способен открыться тебе. Не словами, когда нужно выговориться, а тем внутренним запасом, что он имеет. Это непросто потому, что каждый из нас знает, чем чревата доверчивость. Стоит лишь раз ошибиться, и ты больше никогда не сможешь протянуть кому-то руку. Кажется, что и в следующий раз обязательно обожжёшься. Огонь горит? Огонь, оказывается, способен уничтожать. Чтобы быть им согретым, необходимо держаться на расстоянии. Однако Чонгук так не хотел. Он был уверен, что мнительность у него уже переняли, так зачем и ему цепляться за нежеланную? Осторожность не равно опасение — равно внимательность. Тэхён же его добродушия боялся. Тянулся к нему, как росток к солнцу, но не мог вверить себя в чужие руки. На его пути ещё не встречались такие люди. Чистота и добросердечность всего-навсего далеки от привычных ему понятий. Тэхёну всю жизнь внедряли в голову иное. Поэтому, придя к несложным умозаключениям, Чонгук и не думал разочаровываться или обижаться. Надо быть глупцом, чтобы обидеться на человека, которого никогда не знакомили с понятием «ласка». А оно ведь и не содержит в себе никаких запутанных истин. Тэхёну об этом просто надо рассказать. Показать? Объяснить, чтобы он понял: всякий человек заслуживает, чтобы его любили. Или по-другому: всякий человек хочет быть любимым. И Тэхён же хотел? Хотел, Чонгук видел это в его глазах. Ему нужно было одно лишь слово, чтобы сорваться с места. А если уж говорить на чистоту, то вряд ли сам Чонгук нуждался в просьбах. Он готов был бросить всё прямо сейчас, и ему не казалось это невозможным. Пусть Тэхён бы только позволил, пусть бы только заглянул своими обворожительными глазами в его, и Чонгук... Ах, он всё в них прочёл бы сам. Игра завершилась, задумчивый музыкант сложил ладони. Сора непонятливо обернулась, глядя на лицо Чонгука. То было серьёзным, взгляд уставился в одну точку перед собой. Он заметил вопрошающие глаза девочки спустя мгновение, когда в его голове неожиданно родилась идея. Спонтанно ли или обдуманно, она была, и он не мог позволить себе не воплотить её. Ошибаться лучше, чем бездействовать, верно? Он улыбнулся, боднув своим лбом лоб опешившей девочки. Сора мило хихикнула, спускаясь с чужих колен. Чонгук не смог удержаться от того, чтобы мягко прижать к себе ребёнка. Он ещё пару раз быстро провёл пальцами по кудрявым волосам и поспешил удалиться. Сора улыбалась, глядя ему вслед. Она очень хотела поделиться радостью с папой. Идея не предвещала ничего хорошего — так бы сказал Сокджин ничего не видящему перед собой другу. Чонгук думал иначе. Он был волен поступать так, как считал нужным, и задуманное не казалось таким уж плохим, разве что он сильно нервничал. Он бежал, не глядя по сторонам. Пару раз чуть было не сбил с ног двух женщин, спешно извинился, остановившись всего на секунду, и продолжил нестись. Расстёгнутое пальто не поспевало за движениями, на скорости болтыхалось где-то почти за спиной, его даже не поправляли. Чонгук не знал, что именно должен был сказать при встрече, не обдумывал слова и не фильтровал мысли, в голове всё мешалось, и разбираться в этом времени не было. Ему казалось, что потрать он сейчас драгоценные минуты на размышления, шанса переиграть судьбу просто не останется. Она утечет от него как вода сквозь пальцы, которая в конечном итоге разольётся под ногами остатками рассыпанных стремлений. Целей? Вот какое название он мог бы дать всему задуманному. Спасти человека не мечта, спасение — это цель, которой необходимо достигнуть. Чонгук не собирался отступать. Он сбавил темп и упрямо зашагал вперёд, не отвлекаясь ни на что и концентрируясь лишь на внутренних ощущениях. Его тело никогда не умело врать. Рукам нужны были другие. Тёплые, согревающие (или согретые?), наверняка, всегда нежные. Тэхён выделялся среди массы людей контрастным пятном, сотканном из ласковости и статности, Чонгуку это кружило голову. У обеденной залы первого класса было тихо. Из-за резных дверей хорошо виднелись собравшиеся люди, к завтраку никто не приступал. Звучали приглушённые певчие голоса — то проходила воскресная молитва. Пианино сопровождало размеренный вокал, на нём играли спокойно и умело. Чонгук бы даже обратил на это своё внимание, прислушался бы к отрывистым льющимся звукам, селись в его голове в данную минуту музыка. Ей, тем не менее, там места не было. Неподалёку от парадной лестницы стоял мистер Эндрюс. Аккурат напротив циферблата, он вёл беседу с графиней Норман. Тэхён поведал ему о многих пассажирах прошлым вечером, правда, Чонгук не мог подумать, что действительно запомнит некоторых почти поимённо. — Здравствуйте, мистер Эндрюс! Мужчина моментально обернулся на голос, сталкиваясь с Чонгуком приветливым взглядом. Он улыбнулся. — Хорошего дня, Чонгук. — И так легко заставил его растянуть губы в ответ. Добрые люди никогда не оставляли его равнодушным. Но радость и воодушевление длились недолго. У самых дверей Чонгука остановили. — Вам сюда нельзя. Двое молодых мужчин, они же швейцары, преградили путь. Вежливо и категорично, Чонгуку всё равно не понравилось. Вздох сорвался с его губ, и он поспешил объясниться: — Мне нужно поговорить... — прервали. — Мы сожалеем, но вам не положено здесь находиться. Как это — не положено? В разговоре не было ничего зазорного. Он ведь имел на него право. — Послушайте, мне нужно поговорить с мистером Кимом. Ким Тэхён, я... — От абсурдности ситуации даже запнулся. — Был здесь вчера, вы разве не помните? — Нет, я не помню, и попрошу вас удалиться, — получил по итогу в ответ, а на плечах — чужие руки. Не те, в которых нуждался, — выпроваживающие. Чонгук пытался да, видно, плохо. За чужими спинами распахнулись двери. Оттуда вышел уолкерский лакей. В отутюженном костюме-тройка, с довольствием на лице. Чонгук понимал, что это промах, но решил пробовать. Пробовать ему никто не собирался позволять. — Мистеры Уолкер очень высоко оценили ваш поступок. Чонгук непроизвольно свёл к переносице брови. Тэхён всё ещё носил свою фамилию, они оба знали это. Слышать такое было не просто ужасно, Чонгук расценивал это как показательность, которой его надо было отвадить. — Они просили передать вам это... — И, надо же, как слюне под подошвой, достал из нагрудного кармана купюру. Смятую, зелёную. Грязную. Чонгука должно было что? Чонгука должно было устроить. Не смогло. — Мне не нужны ваши деньги. — Руки в карманах брюк, спина прямая. Он не собирался даже отпихивать банкноту от себя. — Я должен поговорить с Тэхёном. —... а также напомнить, что вы пассажир третьего класса, и ваше присутствие здесь совершенно неуместно. Его как будто не слышали. Не слушали. Наученный лакей метнул взглядом в сторону. Лицо его было морщинистым, возраст брал своё, однако, он не умел брать одного — подлости. — Проводите мистера Чона до его положенного места. — И раз Чонгуку деньги были не нужны, они за надобностью оказались в руке швейцара. Удивляться нечему. Здесь каждый видел в подачке успех. Ведь если поощряют, значит есть за что? Значит ты хорошо справляешься, а с чем — можно уже не задумываться. Только внимательно слушать. Говорить дальше было бессмысленно. Ему вслед улыбались. Чонгук же любил улыбки. Дарить и получать. Получил очередную — лживую, удовлетворённую. Его, действительно, довели почти до самых дверей. Как несмышлёное дитя, заплутавшее в бесконечных коридорах. Чонгук не благодарил. Уже находясь на своей территории, начал думать, как и что сделать правильно. Думал недолго, решил вытворить глупость. Обычно это приводит к чему-то большому: или к радости, или к сожалению. Чуть подождав, до не обеденного часа, отправился туда, куда не звали — на первоклассную палубу. Утром она была просторна, светла. Чонгуку пришлось перелезать через леерное ограждение. Людей поблизости не было, так что ему повезло остаться незамеченным. Чуть поодаль какого-то мальчонку отец учил крутить волчок. Чонгук никогда не играл в такое. Кажется, в его детстве не было подобных забав. Он, отвернувшись, быстро прошёл мимо. Глядел по сторонам, силясь понять, как не привлечь к себе ненужное внимание. На деревянном шезлонге лежал чей-то пиджак и котелок. Чонгук, мельком глянув на мужчин в нескольких метрах от себя, без задней мысли схватил вещи. Пиджак — на плечи, шляпа — на голову. Вылезающие пряди волос пришлось слегка пригладить пальцами, он надеялся, что выглядел сносно. А дальше — лучше. Открытый променад на то и открытый, люди здесь расхаживали свободно. Территория довольно большая, поэтому обойти её полностью не то чтобы представлялось возможным. Чонгук прогуливался наравне со всеми, смотря в оба. В том, что Тэхён должен был появиться здесь в скором времени, таилось сомнение. Чонгук не был уверен, что ему посчастливится встретить его в этот час, но надежда всё равно теплилась где-то глубоко в душе. Вдали послышался знакомый голос. Мистер Эндрюс говорил негромко, но звучно. Его было приятно слушать и легко узнать. Мужчина вещал о котловых отделениях, их функциях и строении, видимо, кто-то был сильно заинтересован. Чонгук собирался прошмыгнуть мимо (уж чтобы его увидел тут мистер Эндрюс, ему точно не надо было), как заговорили следом: — Мистер Эндрюс, вы уж простите... И Чонгук резво обернулся, затаив дыхание. Сомнения растворились как в океанской синеве. Говорил Тэхён. Он был вместе с семьёй. Стоял рядом с судостроителем, держа руки перед собой. Поверх его плеч был накинут пиджак цвета тёмного каштана, волосы, такие же тёмные и завитые в кудри, колыхались на ветру отдельными прядями и ниспадали на лоб, задевая брови. Он был прекрасен. Чонгук заставил себя отвести взгляд. —...но я тут подсчитал, и, исходя из моих выводов, шлюпок для всех пассажиров не хватит. Мужчина смиренно рассмеялся, замотав головой. — От вас ничего не скроешь, Тэхён. Видите ли... Чонгук, вслушиваясь в чужие реплики, тихонько встал у лееров, спиной к проходу, сделал вид, что всматривался в тихую гладь. На деле же, никому из присутствующих здесь такое времяпрепровождение не приходилось по душе. Играть в аристократа не так уж просто. Насколько же просто им быть? Они шли вперёд. Чонгук не смотрел, но хорошо представлял их утренний променад. Мистер Эндрюс проводил экскурсию. Он говорил о том, что люди изъявили нежелание прогуливаться среди шлюпочных рядов, те создавали большое загромождение. Пришлось убрать добрую часть, но даже вместе с предыдущим количеством они не смогли бы составить нужное. — Зачем непотопляемому судну лишний хлам? — выразился Лесли, постукивая тростью по деревянной поверхности сооружения. В его голосе прослеживалась усмешка и риторичность. Чонгук, как ни странно, мог с ним только согласиться. В чём? В том же самом. В не требующем очевидных ответов. — Уверяю вас, Тэхён, — обратился мистер Эндрюс к нему. Лесли с его мамой спокойно обошли их, остановившихся, и продолжили обсуждения. — На Титанике вам не о чем беспокоиться. Тэхён расслабленно заулыбался, двинувшись после. Он глядел прямо перед собой, в три знакомые спины, и всё-таки слегка отстал. Только засобирался прибавить шагу, за локоть яро уцепились. Тэхён напугался, почти было вскрикнул, а когда увидел знакомое лицо, засуетился ещё больше. Завертел головой по сторонам, во все глаза уставившись в забывших про него жениха и мать, и крепче сжав чужую ладонь, начал метаться туда-сюда. Чонгук пришёл в себя первым, потянув к ближайшей двери. Благо, та была не заперта, а потому то, как летел внутрь Тэхён, пытаясь скрыться, надо было видеть. Уже оказавшись внутри, Чонгук почувствовал облегчение. Тэхён — напротив. Испуганно заозирался в окно, потом на стены. В глаза бросился спортивный инвентарь, забежали, видимо, куда успели — в гимнастическую. — Чонгук, нет, — категорично замотал головой он, уставившись бегающими глазами в его лицо. — Нет. И собирался уже бежать обратно, Чонгук снова остановил. Поймал чужие плечи, задержал на месте. Тэхён поднял потерянный взгляд. — Постой же, милый, — вырвалось случайно. Тэхён распахнул глаза, поразившись озвученному в порыве обращению. Оно было часто на слуху. Так говорил ему Лесли, так говорила мама, а Чонгук, он же... Он же не мог. Почему позволял себе? Почему так по-особенному, совсем не как другие? Чонгук и сам уже об этом не задумывался. — Выслушай меня, ладно? — Ладони легли выше. На ключичные впадины, скрытые плотной тканью. Тэхён снова замотал головой, отворачиваясь. — Нам нельзя видеться, Чонгук, — он пытался объяснить. Сам не понимал, что именно, в неверии качал головой, сникая ещё больше. — Это безумие... — Шёпотом, обрывочно. — Тэхён, — тихо позвали его. И снова, ещё теплее: — Тэхён, — как никогда и никто на свете. Собственное имя казалось чужим. Разве оно могло быть настолько красивым? На Чонгука вымученно подняли глаза. Или это он (как посмотреть) бледное лицо за подбородок. Пальцы там и остались. Не смогли отказаться от мягкой кожи, большой безвольно, как будто работал не сам, мягко провёл под губой, остановился под опущенным уголком. На Тэхёна нельзя было равнодушно смотреть. Сердце ныло, оно чувствовало — второму такому же больно. — Мы не можем, Чонгук, — повторил Тэхён твёрже. Постарался выпрямить плечи, показаться хоть чуточку сильнее, чем на то был способен. — Я помолвлен. Через несколько дней свадьба. Я стану мужем. Голос его дрожал, но говорил он спокойно. В сравнении с ещё минутой назад даже уверенно. — Ты хочешь этого? Хочешь стать его мужем? Тэхён замолчал. Должен был ответить, мысленно проклинал себя за то, что не молвил и слова. Молчал. Глаза его не умели врать. Они были чёрны, как самая ясная ночь, честны, точно крохотный ребёнок. Чонгук глядел в них и видел бездну. Непролитых слёз. Обиды. Отчаяния. — Желание, — шептал он в ответ, — у тебя есть желание? Никакого. — Ты не можешь прожить вот так, Тэхён. Не можешь из раза в раз разбивать своё сердце... — Он невесомо коснулся ладонью чужой груди. В ней, прямо под пальцами, билось названное. Оно слышало и отвечало. Кричало, чтобы и его послушали. — По прихотям других людей — нельзя. Для себя. Ради себя. Никак иначе. Глубокий вдох. За ним судорожный выдох. Тэхён сбивался со счёту, какой это был раз. Дышать размеренно он так и не научился. В глазах — невыплаканные слёзы. В душе — невытрясенный раздрай. Кому хоть однажды было до калеки дело? То, что никакой свадьбы ему не хотелось, было понятно без слов. Более того — дней после неё он боялся. Готов был биться головой о стены и рвать на себе волосы от безысходности. От мысли навсегда заклеймить своё имя нежеланной фамилией. Проснуться одним ранним утром и понять, что не хочется продолжать существовать дальше. Что делают в таких случаях? Говорят нет, обрывают все связи. Тэхён на это не имел никакого права. Он трясущейся рукой накрыл чужую ладонь у себя на лице. Чонгук ими двумя переместился на сыреющую щёку. — Кто мы такие, чтобы решать собственные судьбы? — всё тем же шёпотом прозвучал Тэхён. В этом вопросе тусклым пламенем горела печаль. — Кто-то ведь есть, — говорил Чонгук. Он пальцами зарылся в другие, сплёл их вместе, как два нерушимых замочка. Лбом своим прикоснулся к чужому. Сказал: — Кто-то и кто-то. Нас таких два. И от этого хуже. Тэхён зажмурился крепко-крепко. Вздохнул несколько раз по новой, давя непрошенную истерику. Чонгук тут же отстранился, оба ощутили холод. Снаружи или внутри — различить невозможно. Тэхён только чувствовал, как с щёк стирали влагу. Успокаивался и сам. Слезами горю не поможешь, как бы ни пытался. Вопреки всем словам — отпустил. Руки, речи, возможности. Чонгук хотел ухватиться, не оставлять. Тэхён увернулся слишком быстро. — Мне надо идти... — Повисло напоминанием. Дверь хлопнула, простыл и след. Чонгук остался наедине с собой и поставленными целями. Америка? О, она ждала. Ждало ли там ещё хоть что-то? А что?

***

Тэхён думал о том же самом. В миллионный раз представлял будущую жизнь на чужих землях. Ничего обнадёживающего в голову не приходило, он просто перебирал одно и то же с целью найти хоть какое-то оправдание своей трусости. Оно, как иголка в стоге сена, даже не мелькало. Для Тэхёна всё словно остановилось. Руки по-прежнему дрожали, унять тремор так и не получилось даже по прошествии нескольких часов в одиночестве. Странно, но его никто не трогал. Никто не искал и ничего не требовал. После экскурсионного визита в барбершоп он, не спрашивая позволения Лесли (ещё лучше — матери), а только раз предупредив, отправился отдохнуть. В каюте не дышалось легче. Он бездумно смотрел в одну точку, жуя губу. Эта привычка всё ещё давала о себе знать, навевая тоску по ушедшим дням. Он помнил, как мама ругала его за срамные повадки. Что было срамного в искусанных губах, Тэхён до сих пор не брал в толк. Отец никогда не порицал его за это. Говорил только, что таким образом он причинял себе боль, а себя нужно беречь. Себя нужно любить. Тэхён любил? Любил, но не берёг. Взаимно обратные понятия. После обеда, никому ничего не сказав, переместился на частную террасу. Уселся в плетённое кресло с книгой в руках. С той, которую не дочитал днём ранее. Дочитывать и не было желания. Персонажи внезапно начали сильно раздражать. Тэхён не успевал бежать за мыслями — чужими и собственными. В голове всё мешалось, оттого и чтиво не вызывало никаких эмоций. Плотные страницы было приятно листать. Пальцы находили в этом своё успокоение. Он сравнивал себя с этими самыми героями из книги. Забавно, но они казались в сто крат отчаяннее его, шли на какие-то безрассудные поступки, как будто им нечего было терять. А он не шёл никуда. Стоял на одном месте, протаптывая почву под собой, наверное, собирался незаметно вырыть яму. На вопрос «а что терять мне?» ответил сам и без колебаний: себя, больше нечего. Ни больше ни меньше, на деле — самое важное. Чонгук сказал ему, что нельзя прожить так. Тэхён не переспрашивал как, без того всё понял. Раньше собственная судьба отчего-то не сильно волновала. Он поднимался на Титаник с холодным смирением, уверенностью, что всё выстроят за него так, как надо. Не ему. Другим людям. В этом крылась самая большая проблема. С детства ему привили чувство долга. Ответственность не только за себя, но и за семью, от него, действительно, многое зависело. Тэхён слушал опытных людей, которые способны были направить его в нужное русло. Мама подсказывала, как поступить правильно, объясняла причины, по которым следовало вести себя определённым образом, но он ни разу не допустил мысли, что никаких определённостей у него на деле и не было. Почему он обязывался связать себя узами брака с человеком, который ему никто? К Лесли он никогда не испытывал чего-то особенного. Он даже не мог сказать, что с ним ему было просто комфортно. Всё сложилось само собой и без его участия. В какой-то момент на пальце очутилось кольцо, а рядом уже — хлопотавшая мать, целующая его в обе щёки. Опытный человек предоставил ему билет в лучшую жизнь, а опытным людям Тэхён непременно должен был верить. Книга на коленях захлопнулась, сотрясая воздух, а вместе с тем пришло понимание: у него изначально не было выбора. Мама говорила ему, что это удача — найти имущего мужа, не выходя из дома. Для этого его ровесникам и ровесницам приходилось обучаться в университете, получать образование и выходить в свет, собственноручно пробивать себе дорогу. Тэхёну же повезло как никому, ведь в свои восемнадцать он не имел опыта обучения в высшем заведении, а менял фамилию уже через неделю. Три дня как они были в пути. Трое суток, за которые его смирение успело лечь пылью под ногами, а ориентиры — сдвинуться на доброе количество градусов. Виной тому служил человек, конечно, и обстоятельства, однако, вывод напрашивался сам. Тэхён наконец смог почувствовать что-то, кроме глухой отчуждённости. Раскрытыми глазами на мир смотрелось ярче, а понимания, что именно он должен был разглядеть в нём в первую очередь не было. Его внимание, как одеяло холодной ночью, ожидаемо перетянул на себя почитаемый муж. Лесли пропустил непрошенный шум через открытую дверь, войдя внутрь с удивлением на лице; приподнятые брови образовывали гармошку морщин на его лбу. — Ты так быстро сбежал, я не успел моргнуть и глазом. Тебе здесь не одиноко? Мужчина подошёл к нему, легко выудив из рук книгу. Прищурился, прочитал название, усмехнувшись, спросил: — Какая это уже за пару дней? Всё та же — хотелось ответить ему. Тэхён поднялся со скамьи, когда дверь распахнулась снова. На этот раз появилась прислужница. Миловидная молодая девушка с серебряным подносом в руках. Белоснежный чепец на её затылке прикрывал часть собранных в аккуратную причёску волос, длинное платье — почти в пол — строго контрастировало ему в цветовой гамме. Тэхёну было странно осознавать, что благородные дамы могли позволить себе выглядеть так, как им было угодно, и отличались от горничных только одним своим происхождением. В остальном же эти женщины не ударили палец о палец, что совершенно не справедливо по отношению к обслуживающему персоналу. Эти бедные хлопотали добрую часть суток, получая на руки гроши и тая желание зажить столь же красиво, сколь их госпожи. Печально, но у каждого было своё место, которое человек получал просто по факту своего рождения. Сложно было представить себе кого-то, кто способен самостоятельно проложить собственный путь. Такое казалось не больше, чем придуманной глупостью. Горничная молча расставила на столе фарфоровые чашки на блюдцах и разлила по ним чай из заварника. Это, конечно, было прихотью Лесли Уолкера. Вместе они уселись за стол, в той же комфортной тишине приступив к чаепитию. Перед уходом служанки Тэхён коротко поблагодарил её без значительной на то причины. Девушка быстро кивнула, пролепетав что-то в ответ, и поспешила удалиться. Лесли насмешливо дёрнул уголком губ, не поднимая глаз с чашки. Он не однажды говорил, что в благодарностях за выполненную работу персонал не нуждался. Тэхён не нуждался тоже. В советах. Звон бьющейся о фарфоровые стены ложки разбавлял безмолвный диалог двух женихов. Вскоре и тот был озвучен на закрытой террасе. — Ты не пришёл ко мне прошлым вечером, я ждал тебя. Лесли говорил спокойно и непринуждённо. Только выражение его лица давало понять, что недовольства в этом упрёке больше, чем могло быть расслышано. Тэхён отвечал в том же тоне. — Я утомился. — Коротко и по делу. Поднёс к губам чашку, придерживая второй рукой блюдце, сделал глоток. Чай ему пришёлся по вкусу. — Танцы на нижней палубе так сильно тебя утомили, что ты не соизволил показаться на глаза своему супругу? Сдержать себя, чтобы не скривиться от прозвучавшего, вышло с трудом. Тэхён на мгновение поднял взгляд к чужому, требовательно обращённому в его сторону. Стало понятно без слов. — Вот оно что, ты снова приставил следить за мной своего лакея, — озвучил он то, что не требовало подтверждения. Изумления Тэхён и не испытывал. — Что поделать, если твоя беспечность не видит края. — Моя беспечность? Мне кажется, я не сделал ничего из ряда вон выходящего. Я уже и не могу распоряжаться своим личным временем без чужой указки? Разговор выводил из себя. На этот день терпения ему выпало слишком мало. Тэхён отставил чашку на стол и посильнее закутался в негреющую шаль. Матери бы та не понравилась. — Твоё поведение всё чаще стало выходить за рамки приличного. Привычного. Дозволенного, он хотел бы сказать. Тэхён нервно улыбнулся, смолчав в ответ. — Давай договоримся с тобой, что впредь ты не будешь распоряжаться своим временем, — выделил он сказанное ранее интонационно, — так, как ты делал это вчерашним вечером. И продолжил пить чай, не дожидаясь реакции. Она у Тэхёна вырвалась непроизвольно. — Я не один из рабочих с твоего завода, чтобы ты мной командовал. Лесли поражённо вскинул брови. Тэхён же отвёл глаза, сдержанно продолжив. — Я твой жених, — напоминая. И ведь, действительно, они равноправны друг перед другом, дело лишь в материальном положении, так почему Тэхён обязан потакать и соблюдать какие-то правила? Нормы приличия? Его учили этому с детства, он прекрасно знал, как нужно себя вести. Кажется, Лесли не брал в расчёт его положение в их союзе. Тишина не длилась долго. Мужчина заговорил следом. — Жених... — повторил он елейно, сверля беспристрастное лицо напротив. То выражало абсолютную отрешённость. До поры до времени, конечно же. — Да, жених! — и бахнул по столу кулаком, не обращая внимание на подскочившую чашку. Перешедший на крик голос вкупе с моментально исказившимся лицом заставил вздрогнуть от неожиданности. Тэхён взметнул обомлевший взгляд на поднявшегося с места Лесли. — И супруг! Глаза распахнулись, Тэхён растерялся, вжавшись в спинку плетённого кресла, когда обеденный стол с подачи тяжёлой руки полетел в сторону. Грохот разбившейся посуды звоном отразился в ушах. Дыхание в миг потяжелело. — Супруг по сути, если не по закону. — Мужчина быстро оказался рядом, нависая грозовой тучей и упираясь руками в подлокотники сидения по обе стороны от ссутуленных плеч. — И твой долг чтить меня, делая так, как я говорю. Хочешь ты этого или нет, но как я сказал, так и будет, — сквозь зубы диктовал он. — Тебе ясно? Тэхён утвердительно закивал головой, не смея пошевелиться. Брови гневно сходились на переносице, в груди селился страх. Злость вперемешку с испугом не давали мыслить здраво. Он не собирался раскрывать рот в вынужденном согласии. Лесли выдохнул ему прямо в лицо. С односложным «прости», буднично кинутым на последок, он распрямил спину. Вряд ли чаепитие хоть одному из них хотелось продолжать. Продолжать было попросту нечего. Оставшись один, Тэхён сидел, уставленный в одну точку, почти не моргал. Непримечательный "пейзаж" иронично навевал атмосферу спокойствия — дубовая панель, расписавшая стены, образованная чёрно-белая мозаика. Губы непроизвольно поджались, руки на подлокотниках сомкнулись в кулаки. Тэхён не хотел произносить и слова. — О, мистер Тэхён, — к нему подлетела причитающая служанка, упав на колени перед разбросанными стёклами. Ему никогда, по правде, не нравилось это высокопарное «мистер». Тэхён желал зваться одним лишь собой. Вылепленные статусы и обязательства, рождённые раньше него, вставали в горле колючей костью. Он торопливо вскочил с кресла, придя в себя, и опустился на колени рядом с девушкой. Пальцы не слушались, когда он хватался ими за осколки. Тэхён не замечал, что глаза его не удерживали в себе горечь. — Что вы, оставьте, — окликнула его горничная, ладонью коснувшись подрагивающего локтя. — Оставьте, мистер... И меня, все, тоже, в одиночестве. Из ладоней выпали мокрые обломки. Тэхён завалился назад, рукой зацепившись за кресло. Вторую, слегка перепачканную в крови, прижал к груди, затем — тыльной стороной ко рту. Перед зажмуренными глазами пролетело множество надоедливых мушек. Битое — на счастье? Такое же, как фарфор...

***

Gaho Stay — Here Instrumental

Время бежало слишком быстро. За ним невозможно было поспеть, и хоть присутствие Тэхёна в качестве декоративного дополнения удручало, мыслями он был уже далеко не здесь. И не с ними. — На днях я увидела вашу обложку и была приятно удивлена. Таких нарядов днём с огнём не сыщешь. Не с родной матерью. — Ох, если бы вы обратились ко мне раньше... Последняя коллекция не оставила равнодушной даже герцогиню Вуд. Она заказала несколько платьев для своей младшей дочери. И не с её подругами. За ужином они ворковали друг с другом без остановки. Еда не волновала так, как обсуждение последних сплетен. Удивительно, что, не терпя россказни своих недоброжелателей, за их спинами они в одночасье прибегали к тому же. Готовы были поделиться всеми новостями, которые так или иначе были совсем недавно услышаны. Неужели слышать и правда можно так много? Тэхён этого как будто не умел. А может просто был никудышным учеником. В этот вечер он и правда слушал слишком много. Слишком долго, слишком внимательно. Слишком. Глядел перед собой в выстиранную скатерть, напоминая неживую статуэтку, как при самой первой трапезе на Титанике. В ушах громко стучало, точно от настенных часов, которые неумолимо утягивали мгновение за мгновением. Так и проходит жизнь. Что-то за чем-то, от чего-то к чему-то — и вот уже финишная прямая. Он чувствовал себя крайне слабым и одновременно с тем — непомерно сильным. В груди зарождалось смутное ощущение, что всё совсем скоро переменится. Это ощущение давало силы, двигая его на шаг вперёд. Он очень долго стоял на одном месте. В тот же вечер Тэхён в сомнениях принимал решение, ему казалось, поспешное и необдуманное. Желания на самокопания, честно говоря, уже не было. Разбираясь в себе, очень часто, мы путаемся ещё больше. Иногда нужно просто остановиться и вдохнуть полной грудью. Что чувствуется? Запах. Это был свежий, холодный воздух, бьющий по щекам. Он развевал волосы, путал между собой и мысли. Тэхёну чудилось, в дуновении ветра ему голосили: «Не останавливайся!». «Пошли их всех к чёрту!». «Сделай то, что тебе хочется!». А потому он делал. Перебирал ногами, шумно стуча невысокими каблуками по дереву под собой, глядел по сторонам, кратко обрисовывая глазами ненужные лица. Стук-стук, стук-стук. Отбивали часы. Ноги. Сердце. А за ним уже не поспеть. Не заглушить, не обругать, не закрыть, в конце концов. Только довериться. Тэхёну закладывало уши. За плечами — толпы оставленных людей; чёрные, тихие воды, простирающиеся на сотни миль вдаль, куда-то в безызвестное, завораживающее нечто. А он всё шёл. Сам не знал куда, хотя бы понимал зачем. В потёмках мысли тяготили. Небо тухло как старая восковая свеча, и Тэхён изредка поднимал голову. Для чего? Наверное, просто хотел убедиться, что в кои-то веки шагал в нужном направлении. В нужном для него самого. Руки быстро замёрзли. Тыльные стороны вместе с пальцами покраснели, он не надел никакой тёплой одежды, оставляя раскрытую грудь вечерним апрельским холодам. Те делали своё дело. Атлантика к одинокому пассажиру была беспощадна, Тэхён сам не мог бы к себе по-другому. В этот раз ему не хотелось сокрушаться о ещё не совершённом, жалеть себя из-за безжалостности судьбы. Её ещё можно было изменить, надо было лишь рискнуть, а Тэхён... Всё зависело от него самого. Лесли говорил: «Мужчина и есть творец своего счастья», и отчасти был прав, но прогадал вот в чём: творец своего счастья — вовсе не мужчина, а всякий человек, кто желает строить, а не ждать возведённого. Нельзя быть наивным, Тэхён понимал, что так могло произойти далеко не у каждого. Иногда наши желания не совпадают с действительностью, ведь в ней, помимо нас, существуют ещё обстоятельства. Одни подталкивают нас сзади, предоставляя шанс осуществить задуманное, другие — отбрасывают в начальную точку. Мы же, люди, только решаем, как поступить: воспользоваться шансом и отвоевать своё или остаться там, где были. Тэхён свой выбор уже сделал. Он глубоко дышал, не веря в свои силы. На них давно не было никакой надежды, наверное, даже то, что происходило с ним сейчас — просто момент его неожиданной импульсивности. И всё же, он был ему на руку. Спиной к взъерошенному Тэхёну стояла его возможность. Чонгук не слышал посторонних шумов, опирался на леера и смотрел куда-то вниз. Что он там видел? Чёрную, беспроглядную пустоту. Водную гладь, тянущуюся за легендарным Титаником. Сейчас океан не вызывал никаких положительных чувств, но чужое сердце всё равно громко стучало в груди, звучный ритм ощущался и в висках, ладони крепко сжимались между собой. Чонгука он нашёл в самой дальней части лайнера. Говорили, что в кормовой зоне меньше всего укачивало. Возможно, так и было. Морской болезни Тэхён у себя не обнаружил. Он боялся подойти ближе. Стоял на расстоянии нескольких метров от сгорбившегося парня, хмурил брови. Хотел же что-то сказать, чем-то поделиться, а в итоге уверенности хватило только застыть позади столбом. Нос уже начинало покалывать от холода, просился насморк. Небесное полотно сгущалось над ними спасительной темнотой. Оно ещё не полностью раскрасилось чернильным, отливало синевой, но хрустальные звёзды ждать были не приучены. Тэхён тоже. Глядя на чужой затылок, он двинулся с места. Медленно и осторожно, былая решительность разлетелась по ветру. Однако он не переставал дуть в спину, а Тэхён не переставал делать короткие шаги. Навстречу Чонгуку? Желаниям? Себе. Озябшая ладонь потянулась к опущенному плечу, и дышать Тэхёну стало ещё труднее. Чонгук в то же мгновение шелохнулся, повернув голову в его сторону. Его брови поползли ко лбу, кажется, он совсем не верил в происходящее. Он тоже шмыгал носом от холода. Надо же, а ведь был закалён перед низкими температурами. Вряд ли, конечно, к ним можно было привыкнуть так, чтобы нисколько не чувствовать. Они оба рассматривали себя в лице напротив. Одинаково ошеломлённые, замершие в моменте. Одно отражение в двух разных зеркалах. И каждому было страшно. Тэхёну — из-за своих желаний, Чонгуку — из-за желаний Тэхёна. Кто должен был сделать первый шаг? А кто-то вообще должен был? Тэхён без конца корил себя за бездействие. Весь прошедший день крутил в голове будоражущую мысль: к нему впервые потянулись. Не так, как тянулся высший свет. Там связи, болтовня, оставленная фамилия. Как ни крути, а Уолкер ему не подходило. — Чонгук, — заговорил он первым. Голос был хриплым и тихим — так долго он молчал. — Я всё обдумал и... Но договорить ему не дали. Чонгук приложил указательный палец к своим губам, прошипев в просьбе остановиться. Тэхён недоумённо уставился на него, не ожидая подобного действа в ответ. Он тяжело сглотнул, не имея понятия, что делать дальше. Ему даже не позволили высказаться? Но Чонгук внезапно мягко потянул уголки губ, приподнимая их в широкой улыбке. И это не было похоже на то, что разговаривать с ним не хотели. Его присутствие растолковали правильно. Он облегчённо выдохнул, чувствуя, как тяжёлый груз, который водрузили ему на плечи многие годы назад, свалился куда-то в пропасть. Собственная улыбка больше не пряталась на лице — она таким же образом украшала его губы, щёки и глаза. Тэхён искренне улыбался. — Иди сюда, — прошептали ему, а он и не расслышал из-за буйства стихии. Океан не хотел, чтобы его сбивали с мыслей. Их, о, как их было у него много! Тэхён всё понял, когда ему протянули руку. Он ухватился за неё, не жалея больше ни о чём, и Чонгук поспешил уступить ему своё место. — Вставай тут и смотри, — сказал он ему на ухо, устроившись позади. Слова его тепло коснулись холодной кожи, Тэхён от непривычки повёл плечами, чуть наклонив голову вбок. На что смотреть, он сначала и не понял. До его макушки ласково дотронулась чужая ладонь, направляя голову к океану. Чонгук уместил подбородок на его плече и вытянул руку вперёд, указывая пальцем вниз. — Там плавают дельфины. А после, совсем неожиданно, обхватил его талию руками, сцепив их вместе и прижавшись к спине грудью. Расстёгнутое пальто тут же нащупалось пальцами, и те поспешили запахнуть его, спасая от пронизывающего холода. Тэхён неконтролируемо громко выдохнул через открытый рот, ощутив, как все его чувства разом вспыхнули внутри него, устроив бурю прямо под сердцем. В животе всё так быстро переворачивалось, что он и стоять был не в силах. Колени совсем слегка подкосились, Чонгук прижал его теснее, взволнованно вопросив: — Ты чего? Тэхён не стал отвечать, просто не мог связать слова первые минуты. Он накрыл его ладони своими, наконец, почувствовав приливающую лёгкость. Она обволакивала всё тело, мешая сосредоточиться, и Тэхён, не удержавшись, прикрыл на мгновение глаза. Он легонько двинул головой в сторону, касаясь щекой такой же, обветренной. Ничего необычного с ним не происходило. Просто Тэхёна никто никогда не обнимал так крепко. Они вместе смотрели куда-то вниз. В тёмные воды, которые одним своим видом заставляли кровь стынуть. Тэхёну было холодно. Казалось, что ледяной океан только при взгляде на него нагонял ещё больше стужи, но это было лишь человеческое сознание. Тэхёна обнимали нужные руки, и в этих руках он готов был простоять посреди Атлантики вечность. — Вон там плывут несколько, — тихо пробормотал Чонгук. И как он видел в такой темноте? — У тебя хорошее зрение, — ответил Тэхён, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то. Дельфинов он по-прежнему не видел, Луна со своими детьми-звёздами совсем не помогала ему. Чонгук на это счастливо разулыбался, потеревшись щекой о щёку Тэхёна. И вроде в сказанном не было ничего особенного. Не комплимент — констатация факта, а слова всё равно были приятны. Тэхён был с ним расслаблен и искренен. — Ты знаешь, что дельфины не умеют спать так, как мы? — заговорил Чонгук снова. — Их сон называется однополушарным, потому что только одно полушарие их мозга спит, в то время как второе — бодрствует. Представь, прямо сейчас они спят, но наполовину, и не перестают плавать. Откуда он это знал — Тэхёну приходилось только догадываться. Он спросил: — Это не мешает им жить? И вправду ведь, стало любопытно. Чонгук умел подогревать интерес. — Это помогает им выжить. Так их тела не замерзают в воде, и они могут поддерживать жизнедеятельность. Теперь улыбался Тэхён. — Ты очень умный. — Разве умнее тебя? Тэхён не задумывался. — Да. А Чонгук не спрашивал. Молча ждал, пока ему расскажут. — Ты разгадываешь людей раньше их самих. Я так не умею. — Ты умеешь, Тэхён, — сказал ему Чонгук, сплетаясь с ним пальцами обеих рук. — Только себя не можешь. — Ты меня научишь? — Я уже это делаю. Ты ведь сейчас стоишь здесь. — С тобой. — Со мной, — радостно и утвердительно. Подтверждающе. Тэхён отпустил его ладони, разорвав слепленные из холодных пальцев замки. Развернулся к нему, потянувшись руками к лицу. Знал, что не согревал, но не мог остановиться. Пальцы легли на скулы, глаза встретились с глазами. Блестящими в блеклом лунном свете, самыми живыми из всех живущих. Чонгук позволил себе раствориться в таких же напротив. Прикосновения были нежными, морозными, мимолётными. Тэхёну хотелось ими делать теплее, но теплее не становилось. Он плевал на всё. Подался к чужому телу, обхватив локтями шею. Голые ладони больше не касались и без того замёрзшей кожи, они скрестились между собой за спиной Чонгука. Тэхёна прижали к себе плотнее, в такой же безрезультатной попытке согреться. Чонгук мягко столкнулся с ним покрасневшим носом. Глазами вперился в глаза, тёплый воздух изо рта необходимым теплом обдувал два подбородка. А дальше — кто-то из них был первый. Кто-то был готов больше всего, а на деле — сам опешил, когда губы столкнулись с прохладными другими. Так бывает, когда чего-то очень сильно желаешь. Полученное держишь в руках, а оно кажется таким эфемерным, словно вот-вот должно испариться. Надо держать крепче. Чонгук, без задней мысли, слабо подтолкнул к леерам. Ноги не удерживали не только Тэхёна, тот это понял, когда ему тяжело выдохнули в губы. Оперевшись спиной на ограждения, Тэхён крепче обхватил руками чужую шею, не сумев удержать их прямыми. Ему хотелось прижимать Чонгука к себе ещё и ещё, не отпускать ни за что на свете — так сильно он истосковался по человеческому теплу. Так сильно ему тоже хотелось дарить его кому-то. Они делали это вместе. Дрожали от контраста температур: низкой, искалывающей кожу рук, и высокой, обжигающей лица. Оба были такими разными. С отличными друг от друга взглядами и познаниями, манерами и речью, воспитанием. Между ними простирался бескрайний океан, преодолеть который казалось невыполнимой задачей. И вместе с тем они — душа к душе, как будто так было заведено с самого начала. С самых небес? В них наверняка было нечто большее, чем один лишь градиент спокойных оттенков. Но ни о каких небесах и судьбоносных знамениях, на самом деле, в этот момент не думалось. Чонгук целовал Тэхёна, не имея в голове ни единой мысли, кроме той, как хорошо им обоим было. Как мягки были чужие губы на влажных своих, как горячо опаляло дыхание. В существе своём всё было просто: если люди хотят наслаждаться друг другом, им не нужны на то причины. И оправдания. Это не был внезапный порыв, никакой романтики в атмосфере. Вокруг сплошная темнота, кусачий холод, вынуждающий прижатые друг к другу тела дрожать. Шум неспокойного океана в ночи был способен пробуждать только чувства тревожности и отчуждённости. Но они выбрали это сами. Тэхён мог бы остаться в тёплой каюте. Перед сном расчесать шелковистые пряди, отогреться во взбитой постели. И всё-таки стоял здесь. Волосы были безбожно растрёпаны, ветер прошёлся по ним ураганом; руки прятались уже под чужим не греющим пальто, а щёки... Покрасневшие и сухие от ветра, их осыпали горячими поцелуями. Проходились губами по закрытым глазам, по уже сопливому носу. Он отпускал себя со всех цепей в ответ. Нежил Чонгука, всё так же опираясь о железные леера поясницей, и не мог утихомирить сумасшедшее сердце. И правда ведь, говорят, что его надо слушать. Потому что то, что сделано от сердца — никогда не будет сделано зря. Было бы хорошо, если бы мы понимали это сразу.