Офицер

— Мисс Лора унаследует приличное состояние. Женитесь на ней, капитан. Будем соседями. Граф ехал рядом, стремя в стремя. Капли мелкого дождя поблескивали в складках бархатного берета, украшавшие его длинные фазаньи перья отливали оружейной сталью. — У меня есть уже невеста, милорд, — ответил Альберт и, неизвестно почему, добавил, — мисс Флоренс, дочь лорда Хартфорда. — Тогда, разумеется, утехами провинциальной жизни вас не соблазнишь, — усмехнулся граф. — Только не говорите с лордом о Нидерландской кампании семьсот седьмого, он не остановится до второго пришествия. — Увы, я уже имел неосторожность, — вздохнул Альберт. — Тогда бегите, капитан, прямо сейчас бегите к скоттам! Клянусь, я вас не выдам. Смените имя, пасите овец, живите в пещере, это ваш единственный шанс на спасение! Они снова засмеялись. Смеяться с графом Форстером оказалось легко и радостно. Впрочем, хорошо было с ним и просто молча сидеть у огня, и пить испанский кларет, беседуя о Гомере и Овидии, о небесных сферах и приборах, позволявших определить местонахождение в океане, о лекарственных растениях и смертельных ядах, и ехать с охоты сумрачным днём, попав под холодный мелкий дождик. Альберт взглянул на их небольшой отряд, на туши двух оленей, крупных самцов с мощными ветвистыми рогами. С добычей им повезло. — Я и не думал, граф, что здесь, в Нортумбрии, такая хорошая охота. — Это только у меня, — ответил Форстер неожиданно серьёзно. — Знаете ли вы, что местные фермеры верят, что осенью дьявол вселяется в оленя? А потом идёт на овечьи пастбища и вызывает мор. — А вы в это не верите? — Альберт всмотрелся в лицо графа, надеясь увидеть на нём гримасу пренебрежения или скептическую усмешку, но лорд Форстер оставался серьёзным. — Я верю в то, что с холодами олени спускаются в низины. И несут с собой болезни. Но я также верю и в то, что мы многого не знаем и не понимаем. Жизнь здесь, на севере, научила меня ничто не принимать на веру и допускать любую возможность. — Есть много, друг Горацио, на свете... — с улыбкой процитировал Альберт, чтобы разрядить обстановку. — Именно, дорогой капитан. Именно. Например, в пяти лигах от замка на берегу есть пещера с удивительными рисунками на стенах. Я не знаю их назначения, но они оказывают иллюзорное воздействие. Необъяснимое. — Я видел, как вы ехали верхом по пляжу, — вдруг признался Альберт. — Вы замечательный наездник, лорд. — Да, я люблю прокатиться, это весело, — снова оживился Форстер. — Хотите, поедем вместе? — Сочту за честь и удовольствие, граф. А ещё, если позволите, я хотел бы с вами фехтовать. Я наслышан о вашем мастерстве… — Нет, этого не будет! — неожиданно резко прервал его Форстер. — Я не скрещу с вами шпаги даже в самом потешном бою! — Как вам будет угодно, милорд… — пробормотал Альберт, не на шутку задетый. Остаток пути прошёл в молчании. А когда из туманной дымки, из холодной мороси выплыла вдруг громада Баббенсбурга, Альберту внезапно захотелось пустить коня вскачь, прочь от этих пустынных мест, чтобы снова оказаться в Лондоне, в привычной суете, среди экипажей, газовых фонарей, нарядных, куда-то спешащих людей. Чтобы позабыть о странном графе и его тёмном замке, парящем между серым небом и серой землёй. Своего обещания верховой прогулки граф, однако, не забыл. На следующее утро, ещё затемно, разбудил Альберта расторопный и учтивый слуга. Он принёс лёгкий завтрак: яйцо всмятку, овечий сыр, свежевыпеченный хлеб и яблочный пудинг, а заодно передал, что его сиятельство граф будет ждать господина капитана во дворе через полчаса. Альберт спустился во двор, дрожа от предрассветного холода. Небо над морем загоралось бледным румянцем. День обещал быть ясным. Долго ждать не пришлось. Как только привели коней, уже осёдланных и промятых, появился и граф, мгновение помедлил на крыльце, обратив лицо к востоку, потом легко сбежал по ступеням. С быстрой улыбкой кивнул капитану, вскочил в седло. Молча они выехали в ворота замка, шагом проехали по узкой дороге над насыпью, миновали просыпающуюся деревню. И только свернув на песок широкого пляжа, граф дал коню шпоры и пустил его мощным и собранным галопом. Альберт не отставал. Широкой волной захватывало его ликование, поднимало над землёй, душило подступившими к горлу слезами восторга, и не было большего счастья, чем лететь бок о бок с рассветом по самой кромке земли. И граф Форстер, опередивший его всего на несколько ярдов, был частью этого чуда, потому что без него море стало бы просто морем, а рассвет — рассветом, каких немало повидал на своём веку двадцатилетний капитан Арден. Замок скрылся где-то за левым плечом, а солнце поднялось над горизонтом и прогнало тьму, когда плотный песок пляжа вспороли каменные выступы. Граф придержал коня, заставив его перейти на шаг, и впервые нарушил молчание, обернувшись к Альберту: — Здесь внимательнее. Камни, ямы. Едва только он сказал это, как конь капитана споткнулся, увязнув в песке почти по колено, но Альберт удержался в седле. Дальше двигались медленно, постепенно поднимаясь вверх, немного удаляясь от берега, и вскоре пляж остался позади. Они ехали по каменистой, одному графу заметной тропе. Тропа круто забрала вверх, когда граф спрыгнул на землю. — Дальше ногами, — пояснил он, ослабив подпругу коня и обмотав вокруг камня повод. Шли довольно долго, карабкались по крутой тропе, и капитан немного досадовал: его сапоги для верховой езды не предназначались для пеших прогулок. Но граф шагал быстро и уверенно, не было и речи, чтобы пожаловаться на неудобство или попросить сбавить шаг. Уж лучше умереть, сорваться в пропасть с этого чёртова склона, разбиться об эти трижды проклятые камни… А потом граф снова обернулся и с улыбкой сказал: — Ну вот, пришли. И Альберт, последний час глядевший исключительно под ноги, поднял голову и увидел чёрную трещину в каменной скале, вход в пещеру, заметный лишь посвящённым. В пещере было темно, влажно и гулко. Но когда глаза привыкли к полумраку, Альберт разглядел голубоватый рассеянный свет, идущий издали и сверху. Они двинулись к свету. Каждый шаг гулким эхом отражался от невидимых стен, где-то недалеко плескалась вода. Свет, показавшийся слишком ярким, ударил по глазам. Альберт закрыл лицо ладонью. А когда снова открыл глаза — ахнул. Они оказались в большом зале, не меньше малой столовой в Баббенсбурге. В круглом отверстии потолка синело утреннее небо, из этого же отверстия стекал в пещеру поток. Водопад разбивался на отдельные струи, переливался складками вуали и впадал в небольшое озеро с водой чёрной, как тушь. А на стене, за струями неведомый художник, живший, быть может, в библейские времена, нарисовал бегущих животных. Косуль с длинными рогами, мощных быков, покрытых длинной шерстью, монстров небывалого обличья, но такой жизненной силы, что хотелось коснуться их ладонью, чтобы почувствовать влажную шкуру, и тепло сильных тел, и упругость мышц под плотной кожей. Бегущая по стене вода вдыхала в фигуры жизнь. Запрокидывали головы косули, роняя рога на спины, крошили камень копыта, и мчалось, мчалось стремительное стадо и не двигалось с места, навсегда остановленное рукой мастера. — Что… — начал Альберт, и голос его прервался. — Что это? — Это чудо, — едва слышно отозвался граф. — Мгновение счастья, замершее, будто мошка в янтаре. Бессмертное. Сохранённое навечно. А потом добавил, будто очнувшись: — Но не смотрите! Не смотрите! К чему это относилось, капитан понял не сразу. Но и поняв, не отвернулся. Не отвернулся, когда граф сбросил на каменный пол сапоги, ремень с охотничьим ножом в ножнах, когда неторопливо и спокойно расстегнул петли камзола. Когда белой птицей слетела на камни рубашка тончайшего полотна, когда с узких бёдер упало бельё. Когда граф, подняв руки, высоко подобрал волосы. Когда, легко ступая по камням, подошёл к озеру и белой тенью скользнул в чёрную воду. И лишь тогда Альберт выдохнул. Шумно, со стоном. Как тот, кто не дышал слишком давно. А может быть, и никогда прежде не дышал — так. Зато когда граф вынырнул на поверхность, положив ладони на камни, подтянулся, поднимаясь над кромкой воды, капитан отвёл взгляд. Но это не помогло. Он снова видел, будто пол пещеры обратился в зеркало, будто можно видеть не глазами, а каким-то неведомым звериным чувством, он видел, как стекают струи по белой коже, по широким плечам и узким бёдрам, по желобу позвоночника, по длинным линиям стройных ног. Как неторопливо и спокойно подошёл граф к брошенной на каменный пол одежде, поднял рубашку, надел её. Как тонкая ткань мгновенно прилипла к влажной коже, обрисовывая бесстыдно и бесстрашно широкие и плоские мышцы груди с острыми холмиками сосков. — А теперь вы, капитан. Вам понравится! Он молча затряс головой, но прохладная и влажная рука легла ему на плечо, и знакомый голос проговорил чуть хрипло: — Ну же, давайте, вперед. Не робейте! Он отшатнулся, просто чтобы оказаться подальше от этой руки и этого голоса, от этого почти обнажённого тела. И стал торопливо стаскивать сапоги. Ледяная вода обожгла. С криком вырвался из горла воздух, грудь сжало, будто железным обручем. Альберт распахнул глаза. И увидел вокруг чёрную бесконечность с яркими вспышками света: это поднимались к поверхности пузырьки воздуха. Это было так волшебно красиво. А в следующее мгновение он уже шлёпал по воде ладонями, глотая холодный воздух пещеры, потом вцепился в протянутую ему руку и выбрался на берег. И тотчас же оказался рядом с Форстером, глаза в глаза. Обжигающе горячая ладонь коснулась щеки, скользнула по шее, замерла на плече. И губы, тёплые и твёрдые, жадные, мужские, смяли его рот в жёстком поцелуе. Вечность спустя он лежал на каменном полу, чувствуя спиной тепло чужого тела, а на стене в струях воды всё бежали таинственные звери, вечные и прекрасные в своём безостановочном движении. Альберт глядел на них, ничего не видя и ничего не понимая, лишь безмолвно и бессмысленно каждым вставшим на дыбы волоском, каждым вдохом и каждым ударом сердца ощущая убийственную красоту остановившегося мгновения. Осмысление пришло не сразу. Лишь когда трудная часть обратной дороги осталась за спиной и плотный песок пляжа лёг под копыта пустившихся галопом лошадей, Альберт содрогнулся от ужаса и внезапно накатившего возбуждения. Он только что держал в объятиях обнажённого мужчину. Целовал его так, как никогда ещё не целовал ни одну женщину, и желал его с неведомой прежде страстью. Он позволял себя трогать, как, верно, не делают даже добропорядочные супруги. Да и сам трогал его, графа Форстера, лапал беззастенчиво, как шлюху в борделе. И ладно бы его нынешний ужас сопровождался отвращением. Нет, ему не противен граф, Альберт желает его, готов догнать, стащить с седла на песок, сорвать одежду и… И — что? Дальше воображение отказывало. Он не знал, как именно утолить так внезапно вспыхнувшую страсть, знал лишь одно: он погиб, погиб душой и телом. Ах, если бы покинуть Север сегодня же, как можно скорее вернуться в столицу, увидеть Флоренс, забыть графа и всё, что с ним связано, забыть, как болезненный бред, и попытаться подобрать нить своей жизни там, где она упала: у ног Флоренс на крыльце Рэгли Холла… Но судьба не даст ему такого шанса. Он заперт в Баббенсбурге, в опасной близости к глазам цвета старого серебра, к сильным и ласковым рукам, к теплу белой кожи. К жару чужого желания, в котором предстоит ему сгореть бесследно и бесславно. Вернувшись в замок, заперся в своих покоях. Велел приготовить себе ванну и тёр вспыхнувшую кожу губкой, будто пытаясь соскрести с себя холод подземных вод и тепло чужой ласки. От приглашения на ужин отказался, сославшись на нездоровье. Долго читал, пока не догорели свечи, потом лежал, уставившись в полог кровати, невидимый в темноте. Мысли о графе не оставляли его, распалённое воображение воскрешало малейшие подробности: горячую влажность чужого рта, властную силу шершавой ладони, проходившей по бедру, тяжёлое дыхание, запах ледниковой воды на гладкой коже, сильные и нежные пальцы, скользившие по болезненно напряжённой плоти… С беззвучным стоном капитан обхватил себя, прижал крепко, будто пытаясь остановить неизбежное, но через мгновение захрипел, спрятал в подушке вспыхнувшее лицо, двинул рукой резко, бесцеремонно, как это делал его граф, а впрочем, нет, совсем по-другому. Но стояло перед закрытыми глазами бледное лицо, и влажная ткань прилипала к груди, обрисовывая каждый изгиб, и капитан с хрипом выплеснулся, содрогаясь в приступе острого наслаждения. С минуту полежал в блаженной полудрёме, пока не вернулись знакомые демоны. Но они вернулись, и капитан вновь застонал от стыда и отвращения к себе. Он занялся рукоблудством, как мальчишка-кадет. И почему же не Флоренс, не её тонкие руки и нежные губы нарисовало ему воображение на пике бесстыжей похоти? Альберт даже задумался. Отчего он никогда не думал о невесте в этом, телесном смысле? Отчего не представлял их вместе в одной постели? И отчего сейчас мысль о близости с Флоренс не вызывает никакого отклика в его извращённом теле? Пожалуй, тоску вызывает, скуку, вот что… Он не спал, воскрешая в памяти каждую минуту, проведённую в пещере, мысленно рисовал бегущих зверей, нашёптывал слова, которые должен, просто обязан был сказать графу. Он снова ласкал себя и пытался представить рядом Флоренс, но ничего не получалось, и тогда, закусив губы от боли, злости и желания, он возрождал в своём воображении ужасный, прекрасный, невыносимый образ графа. Когда он открыл глаза, в комнате было уже светло. Тяжёлый полог кровати колыхался в душном мареве, дыхание с натужным хрипом вырывалось из груди, а тело отказывалось повиноваться. Капитан Арден понял, что умирает.