Офицер

Мир утратил привычные очертания. Стены изгибались под тошнотворными углами, будто он, как бедный Иона, проглоченный Левиафаном, находился в скользкой утробе чудовища, из которой не выбраться. Голоса доносились то издали, искажённые глумливым эхом, то нашёптывали, насвистывали в самое ухо, раскалёнными иглами вонзаясь в воспалённый мозг. Странные образы преследовали его. Натюрморт у окна с корзиной фруктов, рожком для пороха и мёртвым фазаном: разве не два фазана были изображены на нём лишь вчера — синепёрый и медный? А теперь остался лишь медный. И в такт с шагом коня колыхались на бархатном берете синие перья, и девичий голос из прошлого пытался докричаться сквозь шум водопада: «Беги, беги!» И капитан рад бы убежать, но всё глубже погружался в густую тьму с болезненно яркими искрами-пузырьками, а рука, которая протягивалась к нему из тьмы, несла с собой гибель, и страшную, и желанную. Рука подносила к губам питьё, и смутно знакомый голос просил, приказывал, призывал: «Альберт, открой глаза! Не уходи, смотри на меня!» И Альберт хватался за этот голос, как за спасительную длань, и на мгновение выныривал из тьмы, чтобы увидеть незнакомые чопорные лица, напудренные парики, пальцы, покрытые старческими пятнами, болезненно искажённые очертания кровати, окна, спинки кресла. Иногда в череде устрашающих образов возникал один, светлый и волнующий, пугающе прекрасный, и Альберт тянулся к нему в попытке ухватиться за что-то верное и надежное, за сильную руку или за память о чём-то важном, жизненно необходимом… Но пальцы встречали лишь пустоту, и память обманывала, подбрасывала безумные видения, которые не могли принадлежать его разуму. Ведь никогда не был он замурован в Эдинбургских катакомбах, никогда не горел на костре инквизиции, никогда не предавался содомскому греху. Но в час, когда нестерпимый холод ломал кости, он ощущал объятия сильных рук и тепло чужого тела, прижавшегося к его собственному, и отступала могильная тьма, и легче становилось дышать, и появлялась слабая надежда, не облечённая ни в мысли, ни в слова, яркая и зыбкая, как тот огонёк в ночи… Первое, что он увидел, очнувшись от болезненного бреда, был тот самый натюрморт с фазаном. Да, фазан был один: неестественно выгнутая шея, длинные перья медного хвоста. Отчего он думал, что их должно быть два? Натюрморт заслонило длинное, смутно знакомое лицо, обрамлённое буклями старомодного парика. Послышался голос: — Очнулись? Вот и славно, вот и хорошо. Извольте испить, состав собственного приготовления… Оловянный кубок с чем-то горьким и терпким коснулся его губ. Альберт послушно выпил. Пить хотелось, хотя микстура оказалась так себе, с давешним кларетом не сравнить. Голос между тем не смолкал: –…Отвар ивовой коры, липового цвета и багульника — вернейшее средство от лихорадки и жара… его светлость граф не отходил от постели… секретарь Кросби отбывает в столицу… Будто по волшебству рассеялся морок, хлынул в окна прозрачный осенний свет, и Альберт увидел графа. Как заворожённый, следил капитан за каждым его движением, за коротким жестом, которым лорд Форстер отослал лекаря, за тем, с какой медленной грацией он опустился в кресло у кровати. Как осторожно, будто в любой момент ожидая сопротивления, взял его руку. — Простите меня, капитан, — проговорил граф негромко и тепло. — Это я виновен в вашей болезни. Затеял это неуместное купание, скачки по побережью… — Нет, нет! — прохрипел Альберт, закашлялся, замахал рукой, застыдился собственной несдержанности. Прибавил небрежно: — Пустое. Мне, конечно, доводилось подвергать своё здоровье и более жестоким испытаниям. Просто неблагоприятное стечение обстоятельств… После столь длинной речи горло вновь перехватило. Беседы не получилось. Но граф рассказал Альберту обо всём, что произошло за время его болезни. Секретарь Кросби действительно отбыл в столицу, так, видимо, и не сыскав в бумагах графа ничего предосудительного и оттого не предъявив никакого обвинения. Вместе с ним уехали и сопровождавшие его гвардейцы, команду над которыми принял капрал. — Вам же, друг мой, придётся остаться до весны, — пояснил граф с видом самым довольным и лукавым. — Осень подходит к концу, а путешествовать зимой в Нортумбрии совершенно немыслимо. Весной же, когда подсохнут дороги, я дам вам людей в сопровождение. А может быть, и сам поеду с вами в Лондон, как знать. Через два дня лекарь позволил больному встать с постели, чтобы выйти к ужину в малую гостиную. В этот раз гостей за столом не было, что несказанно обрадовало Альберта, которому зеркало в уборной показало образ несвежего мертвеца. Это было досадно и нелепо. Он привык к тому, что его внешность производит благоприятное впечатление как на наивных девушек, так и на умудрённых жизнью гвардейских ветеранов, привык и оттого не придавал этому особенного значения. Но в дни вынужденного безделья, когда болезнь уже отступила, а силы ещё не вернулись, его мысли снова и снова возвращались к таинственной пещере, к замершему в камне мгновению, к ледяной воде и жарким губам. Он почти убедил себя в том, что и сама пещера, и все случившиеся там немыслимые события оказались не более чем болезненным бредом, лихорадочными видениями, нестерпимо яркими химерами. Но воображение, опалённое прикосновением к чуду, не желало возвращаться в рамки обыденности. И оттого руки капитана предательски дрожали, и нашейный платок затянулся правильным узлом лишь с десятой попытки, и на многие мили протянулся коридор, ведущий в малую гостиную. Зато там, где огонь в камине бросал на стены дрожащие блики, а в хрустальных бокалах отражалось неподвижное пламя свечей, ждал его хозяин Баббенсбурга, хозяин его волнующих фантазий. И то же пламя горело в его тёмном взоре, неяркое, неотвратимое. И не на что смотреть, и глаз не отвести. И лучше любой музыки прозвучали простые слова, сказанные безо всякого светского лоска, а пожалуй, что от души: — Господи, как я рад, что вы встали на ноги, капитан. Но садитесь же сюда, ближе к огню. Все глупые, придуманные страхи исчезли, развеялись, как сонный морок, и собственная болезненная бледность оказалась совсем неважной. А вспомнилась вдруг услышанная в полубреду фраза лекаря: «Его светлость граф не отходил от постели…» И Альберт не сдержал благодарной улыбки. А может, и не было такое сказано никогда, но он выжил, а значит, всё ещё возможно, и глаза у графа сияли так, что глядеть в них больно, и жарко, и до смерти хорошо… На ужин подавали оленину, как выяснилось, добычу той давней охоты. Со дня её, казалось, прошла вся жизнь, но граф в ответ на изумление Альберта лишь плечами пожал: — Мы выдерживаем мясо три недели. Впрочем, я не разбираюсь в таких вещах. И если уж быть совсем откровенным, то и охоту не слишком люблю. Однако это одно из немногих развлечений, способных хоть как-то развеять скуку. А она у нас особенная: холодная, туманная, северная, захолустная… Пропитанная насквозь влажным ветром, криком чаек и страхами совершенно диких суеверий. — Раз дознавателю Кросби пришлось вернуться в Лондон ни с чем, я надеюсь, граф, что ваша ссылка долго не продлится. Быть может, весной мы вернёмся в столицу вместе. Так сказал Альберт и сразу же залился краской: ссылка! Какой бес дёрнул его за язык? Даже если это и было правдой, разве приличный человек станет говорить о таких вещах? Сейчас граф его одёрнет и прав будет. И хорошо ещё, если от дома не откажет… Но граф на бестактность никак не отреагировал, будто и вовсе не заметил досадного промаха. Ответил с обычной улыбкой, чуть насмешливой, чуть лукавой: — Вы считаете, что в Лондоне моя участь станет хоть отчасти более переносимой? Вы, конечно, знаете, что одиночество в толпе — самая мучительная разновидность этой напасти. Хуже, пожалуй, лишь одиночество семейных пар, где каждый заперт в своей камере, но оба вынуждены создавать видимость какой-то общности… То немногое, что Альберт знал об одиночестве, он почерпнул из модных романов, где это самое состояние героев обычно являлось результатом ужасных жизненных трагедий, разбитых сердец и поруганных чувств. В его же собственной жизни одна казарма сменялась другой, и всегда, в любой момент вокруг были люди, которым каждое мгновение что-то было от него нужно: составить партию в бридж, одолжить пять фунтов, поменяться дежурствами, пойти в офицерский клуб, написать письмо даме. Какое уж там одиночество. Это товар штучный, не каждому по карману. Но Форстера отчего-то стало жалко. И Альберт снова позволил себе бестактность, пожалуй, похуже предыдущей: — Разве нет рядом с вами, милорд, человека, с которым хотелось бы разделить самые дерзкие мечты и самые простые жизненные радости? Друга, брата, возлюбленной? В этот раз граф Форстер ответил не сразу, поглядел в задумчивости на вино в бокале, будто только что его заметив, сделал несколько глотков, перевёл взгляд на огонь в камине. Наконец, проговорил: — Вы удивительный человек, Альберт. Я не могу понять, чего в вас больше: детской непосредственности или вполне осознанной и смелой честности. Но вы мне нравитесь, и я вам отвечу. Вернее, поделюсь с вами своим самым главным открытием. Нам нужны не люди, не красоты природы, не деньги, не произведения искусства. Нужны не Лондон, Париж или Рим. Не война и не любовь. Всё это важно только в качестве сырья, из которого добывается единственное бесценное богатство. Воспоминания. Понимаете, Альберт? Не сами события или переживания, какими бы потрясающими они ни были, а именно воспоминания, возможность остановить мгновение, снова и снова воспроизводить улучшенную версию памятного момента. Ведь вы же согласитесь с тем, что любое воспоминание лучше породившего его события? Вы вспоминаете о том, как с книгой в руке лежали на берегу лесного ручья, и вы уверены, что правильно поймали момент этого чистого и простого счастья. На самом деле вы не помните ни жары, ни назойливых мух, ни похмельной жажды. Ваша память сохранила лишь синее небо, журчащую прозрачную воду, мягкий зелёный мох на камнях. Вы не были счастливы там, на берегу ручья. Счастье приносит воспоминание о том моменте. Что может быть прекраснее мига, когда принцесса, помешанная на добродетели, дарит вам первый поцелуй? Когда вы берёте на руки новорожденного сына? Когда убиваете на дуэли того, кто всегда считал себя сильнее, удачливее, выше и лучше вас во всех отношениях? Эти минуты счастья уходят во мглу, но воспоминания о них длятся, пока мы живы. Они способны принести нам ни с чем не сравнимый, неувядаемый восторг… Альберт вдруг подумал, что одним из самых счастливых воспоминаний его жизни был конный парад на плацу Сент-Джеймсского дворца. Какой гордостью наполняла его память о том летнем дне, о солнечных лучах, отражающихся от начищенных до блеска пуговиц и пряжек, как радостно было ему представлять себя, совсем юного офицера, верхом на превосходном гнедом… А ведь день тот был трудным, даже мучительным. Пришлось встать затемно, чтобы ещё раз проверить форму, оружие, упряжь, оседлать коня и на рассвете выехать из Сент-Джеймсских конюшен в Букингемский дворец. Там, на залитом солнцем дворе, их продержали почти до полудня. Жажда была нестерпимой, от жары кружилась голова, и все мысли были лишь о том, чтобы не опозориться, не грохнуться в постыдный обморок. Долгожданная команда сесть в седло и построиться в каре стала огромным облегчением. Когда парадным шагом шли от Букингемского дворца к Сент-Джеймсскому, зрители вдоль дороги сливались в сплошные шумные, подвижные, тошнотворно яркие стены. Фигуры дрессажа на плацу перед трибунами с титулованными особами выполнялись уже рефлекторно, благо заучены были до полной механичности. Уже потом, воскрешая в памяти тот день, придумал Альберт восторженные девичьи лица, белые розы, брошенные под копыта коня, улыбки членов королевской семьи, тоже адресованные лично ему… Прав был граф, тысячу раз прав: счастье того дня существовало только в воспоминаниях! После ужина граф предложил выпить бренди и выкурить по трубке. Курительная комната оказалась полутемной и огромной, как пещера. Она поразила воображение Альберта. Граф пояснил: — Это библиотека, как видите, довольно обширная. Я совместил её с кабинетом и курительным салоном. Садитесь вот сюда, к камину. Слуги принесли свечей. В их тёплом свете проступили стеллажи вдоль стен, книжные корешки, несколько столов, конторок и кресел, кушетка у окна, небольшой столик с шахматной доской. Изумление Альберта не иссякало: комната производила крайне странное впечатление. Помимо книг, сотен, а может быть, и тысяч томов, расставленных на стеллажах, лежащих на столах, подоконниках и даже на сиденьях кресел, комната была загромождена немыслимым количеством самых разнообразных вещей. Взгляд капитана перескакивал с шелкового веера с тонким цветочным рисунком на перчатку для соколиной охоты, с детского вязаного башмачка на коллекцию бабочек в рамке, со старинного молитвенника в потертом бархатном окладе на дуэльный пистолет с рукоятью слоновой кости. И в то же время в этом скоплении случайных предметов угадывалась какая-то особая система. Будто носовой платок с потрепанным бельгийским кружевом должен был лежать рядом с клановым значком, фарфоровый чайник с отбитой ручкой — рядом с чучелом пёстрой птицы, а кольцо с крупным тусклым камнем — на льняной салфетке, неумело вышитой крестом. Также на салфетке стояла массивная явно золотая табакерка с эмалевой миниатюрой на крышке, большая кедровая шишка и собачий ошейник. Поймав недоуменный взгляд капитана, граф рассмеялся. — Постарайтесь так не удивляться, мой друг. Это одна из моих слабостей: я люблю хранить безделушки, напоминающие мне о том или ином приятном событии. О каждой из них я мог бы рассказать вам забавную историю. Например, вот этот рубин я нашёл среди развалин на острове Линдасфарне. Как вы знаете, викинги разграбили монастырь на этом острове и забрали знаменитую Библию, оклад которой был украшен драгоценными камнями. Возможно, один из этих камней выпал из гнезда и остался не замеченным грабителями. Мы должны непременно поехать на остров. Путь к нему открывается во время отлива… Граф раскурил трубку, и по огромной комнате поплыли, поднимаясь к высокому потолку, причудливые клубы странно пахнущего дыма. Альберт от курения отказался, зато бренди пил с удовольствием, наслаждаясь каждым глотком янтарного огня. Он почувствовал себя странно: удивительная комната с её таинственными предметами, сизые завитки дыма, неподвижное пламя свечей, тонкое лицо графа, сейчас — задумчивое и очень юное, — всё это казалось Альберту не совсем реальным, будто бы увиденным во сне или созданным игрой пресыщенного воображения. А может быть, всему виной бренди и недавняя болезнь, он просто устал и слишком слаб, а граф курит не совсем табак или не только табак… Голос лорда Форстера вывел Альберта из сладкого полусна: — Играете ли вы в шахматы, капитан? — Нет, милорд, у меня не было шанса стать сколько-нибудь достойным игроком. Я знаю, как двигать фигуры, и на этом мои познания заканчиваются. Его взгляд упал на шахматную доску, стоявшую на столике у камина. Казалось, прерванная партия едва началась, обе стороны сделали всего по несколько ходов. И лишь одна фигура, чёрная ладья, гордо возвышалась в самом центре доски. Какая-то мысль мелькнула на задворках сознания, но тотчас же исчезла, растворилась в клубах дыма, на дне янтарного бокала. — Вы устали, милый Альберт, — голос графа послышался неожиданно близко. — С моей стороны было невежливо навязывать вам своё общество, ведь вы ещё не совсем здоровы. Позвольте проводить вас. И надо бы отказаться, но граф уже помог ему встать с кресла и взял под локоть, и возражать было поздно. Да и не хотелось. Такой одновременно сильной и заботливой казалась его рука, такой приятной и волнующей — его близость. Альберт покорился с удовольствием и благодарностью: о нём заботились, его опекали. Как когда-то в далёком, почти забытом детстве, в жизни до казарм, до муштры, до безличной и жёсткой рутины гвардейской службы. Граф довёл Альберта до самой спальни, своей рукой зажёг свечи у изголовья кровати. Потом вдруг подошёл очень близко, прохладными пальцами коснулся подбородка. И молча, с какой-то особенной нежностью поцеловал. А когда оторопевший капитан поднял руки, то ли чтобы оттолкнуть неожиданного партнёра, то ли чтобы прижать его к груди, графа в спальне уже не было. В крайней усталости и в предельном нервном возбуждении отправился Альберт в постель. Глядя на острый огонёк свечи, он пытался привести мысли в подобие порядка, разобраться в том, что так волнует его, так сладко мучает и, пожалуй, немного пугает. Вероятно, граф курил опиум, и оттого сладковатый дым его трубки подействовал на капитана опьяняюще, спутав быль и небыль, явь и сон. Очевидно, не следовало пить бренди в первый же день, встав с постели после долгой болезни. Но поцелуй, поцелуй графа, он ведь не приснился? И с чего бы одному мужчине целовать другого, целовать — так? И почему он так боится этих поцелуев и так их желает?.. Было ещё что-то странное в той комнате, заваленной безделушками. Непонятный ли их набор, не поддающаяся осмыслению система их расположения, или что-то ещё, ускользающее, некая неправильность, которая, быть может, ничего не значила. И лишь засыпая, оставив попытки зацепиться за реальность, понял Альберт одну странность, вероятно, одну из многих и, возможно, не слишком важную. Как бы ни складывалась шахматная партия неизвестных противников, какие бы они ни сделали ходы, эта чёрная ладья не могла оказаться на той клетке в центре доски.