Офицер

Лорд Форстер куда-то уехал. Дворецкий сказал: «По делам». Он уехал, и огромный замок опустел. Всё так же горел огонь в каминах, расторопные слуги принесли завтрак, горячей воды для умывания, свежее белье и рубашку. Кто-то застелил постель, кто-то поменял сгоревшие свечи на новые, жизнь в замке продолжалась, но стала чужой, никак с ним, Альбертом, не связанной. Слоняться по коридорам безмолвным привидением или путаться у слуг под ногами капитан не желал. Он решил прогуляться в деревню, а утро было тихим, безветренным и перламутрово-туманным. Пахло близким морем и поздней осенью, лёгким морозцем и каминным дымом. Узкая дорога по насыпи парила в воздухе: слева светилось опалом неподвижное море, справа повисло плотное облако. А граф уехал… Как сможет он разыскать дорогу в таком плотном тумане?.. И сможет ли? Как бы не случилось с ним беды. Ведь тогда то, что началось между ними, никогда не продолжится, нелепо и трагично оборвётся их удивительная история. А в том, что есть у них уже общая история, Альберт больше не сомневался. Ведь не случайно приехал он в этот замок на краю земли, не случайно задержался здесь надолго. Быть может, навсегда. Когда Альберт вошёл в деревню, туман немного рассеялся, показались вполне ухоженные каменные дома за невысокими изгородями, пустые огороды, сады с облетевшей листвой. У двери таверны горел масляный фонарь, его свет в туманной дымке разливался призрачным нимбом. У боковых ворот фыркала лошадь, двое работников укладывали в телегу мешки. Они приветствовали капитана вежливым поклоном, тот кивнул и прикоснулся к полям шляпы. В такой удивительный день хотелось делать приятное всем и всеми быть любимым. Постоял на горбатом каменном мостике, поглядел на едва различимую воду неширокой речки, текущей между поросшими рябиной и ивой берегами. За рекой начинались тёмные убранные поля, напомнившие капитану спящего исполина, клубы тумана казались его дыханием. Альберту, до мозга костей городскому жителю, вид этих пустынных полей внушил странную тревогу, острое и грустное чувство не-принадлежности. Он повернул прочь. На обратном пути зашёл в таверну, привлечённый запахом мёда и душистых трав. Там подавали горячий сидр с пряностями, крепкий и душистый. Внезапно проголодавшись, Альберт заказал себе пастуший пирог. Удивительно, но других посетителей в таверне не было. Хозяин заведения, жилистый и быстрый северянин с разбойничьим шрамом на щеке, охотно пояснил: — Три ночи кряду приморозило, значит, время бить скотину. Теперь на каждом двору хлопотно, хорошо, если к вечеру кто зайдёт кружку-другую пропустить, да и то из самых никудышных. Нынче у всех и работы много, и праздник большой, семейный. Теперь неделю будут окорока коптить да колбасы крутить. Альберт ничего в этом не понимал, но уединение уютной таверны было ему приятно. Сидр со специями пряно вскружил голову, пирог с хрустящей корочкой мог поспорить с лучшими угощениями на Пиккадилли. А главное, это место каким-то образом связывало его с графом. Ведь, несомненно, господин этих мест неоднократно здесь бывал, и пил этот самый горячий сидр, и говорил с хозяином. А может быть, граф предпочитал держать дистанцию между собой и простолюдинами и оттого никогда не переступал этого порога… Альберт оставил на чистом дубовом столе новенький шиллинг и направился прочь. Лёгкий приятный хмель чуть покачивал под ногами дубовые доски пола и ласковым теплом разливался по венам. Жизнь была хороша, и хороша была эта уютная чистая таверна, и эта туманная холодная осень тоже была хороша, да и сам он, капитан Альберт Арден, тоже был вовсе не так уж плох. А в полутёмных сенях его слух уловил девичий голос, напевающий мотив, полный такой грусти, что капитан остановился, прислушался и невольно пошёл на голос, туда, где звучала эта печальная песня: — В час полночный от тревоги Ты проснёшься, чуть дыша. Видишь: встала у порога Бесприютная душа… Альберт сделал несколько шагов, свернул в темноватый коридор и увидел приоткрытую дверь, из-за которой доносился тихий голос и сухое мерное поскрипывание. — Ты её впусти погреться, Ты её не прогони, У неё горят под сердцем Лишь болотные огни… Стараясь ступать неслышно, Альберт вошёл в небольшую горницу. Девушка в скромном платье и белом чепце качала колыбель, та негромко поскрипывала. Лицо девушки в матовом свете небольшого окошка показалось Альберту необычайно нежным, напоминающим изысканную акварель лучших придворных мастеров: тонкие черты, жемчужно-белая кожа, золотистый завиток, выбившийся из-под чепца. Он застыл, поражённый прелестью юного создания. — Ты впусти её под крышу, Ей могила, как тюрьма, И её устами дышит Лишь кладбищенский туман… Повинуясь непонятному любопытству, Альберт заглянул в колыбель. Там, на чистой вышитой простынке, лежал вязаный детский башмачок. — За туманною чертою Ты меня не урони. Пусть останутся с тобою Наши ночи, наши дни… Он вздрогнул, едва подавив крик, когда чужая рука легла ему на плечо. Обернувшись, он увидел хозяина таверны. Тот прижал палец к губам и жестом позвал его за собой. В полутёмных сенях хозяин взял капитана за рукав, подёргал нервно и настойчиво. Зачастил взволнованной скороговоркой: — Ваша милость, вы только его сиятельству графу ничего не сказывайте, не выдавайте, Христа ради, Господом Богом клянусь, Мэгги безвредная. Нельзя её в лечебницу, там она и вовсе зачахнет. Она же ребёнок совсем. Она из дому не выходит, всё у колыбели сидит, есть-пить не станет, если ей не напомнить. А мы с матерью смотрим за ней, глаз не спускаем. Это только сейчас жена моя отлучилась, за забоем присмотреть. У нас же четыре кабанчика да три бычка, работников много, да за каждым глаз нужен… — Ваша дочь потеряла ребёнка? — понял вдруг Альберт. — И с тех пор повредилась рассудком? — Да, потеряла, ваша милость, ещё весной. По деревне болтают, что она сама его извела, оттого что родила без мужа. Да вы этому не верьте, не слушайте, враки это всё! Уж я-то знаю. Она хотела этого ребёнка. Да и что? мы лишнюю душу не прокормили бы? Чай не бедствуем. Она на сносях ходила, будто чашу себя несла, и с улыбкой такой, как у Богородицы в храме. И мальчонка такой родился беленький, пригожий, будто ангел. Мы и окрестили его, всё как положено. И умер по-ангельски: заснул и не проснулся. Я и Мэгги тогда сказал: «Видно, Боженьке он нужней, чем нам». А Мэгги с тех пор захворала, а его сиятельство граф велел её в лечебницу определить в Ньюкасле. Только мы с матерью не послушались. Одна она у нас, других деток Господь прибрал, неужто мы за девочкой нашей не доглядим? Только вы, ваша милость, его сиятельству не выдайте нас, а уж мы вас отблагодарим, как можем. Желаете, лично доставлю в замок бочонок наилучшего сидра, а уж какую кровяную колбасу моя хозяйка делает, такую вы и в самом Йорке не найдёте. Только скажите, всё для вас сделаем, Господу будем молить… — Не нужно, почтенный, — перебил хозяина Альберт, — ничего этого не нужно. Я ни о чём не скажу графу, только и вы всё же дочь одну не оставляйте. А я, быть может, ещё зайду к вам, просто поговорить о вашей деревне, о Нортумбрии. Я на севере не был никогда, мне любопытны ваши обычаи и верования. Туман рассеялся. Море переливалось холодным серебром. Сердце капитана замирало жутко-сладким полудетским страхом перед неизведанным и ожиданием скорого чуда. Отчего-то Альберт не сомневался: граф Форстер был отцом умершего младенца, он же и велел запереть мать ребёнка в лечебнице. А не он ли виновен в смерти новорожденного бастарда? Такое подозрение было ужасным и волнующим, острая жалость к юной и прекрасной Мэгги смешивалась с не менее острым любопытством: правда ли, что граф — злодей? Красивый, таинственный, волшебный злодей. Во всём мире такой — единственный. Ужасный и желанный, опасный, пленительный. Чем более опасный, тем более пленительный.