Офицер

— Капитан, случалось ли вам стреляться на дуэли? Они снова сидели в курительном салоне среди бесчисленных томов, поблескивающих позолотой, и таких же бесчисленных безделушек, дорогих памяти графа. За окнами бесновался настоящий зимний шторм, бросавший в стекло пригоршни мокрого снега и плети промерзшего дождя, но тем уютнее горел огонь в камине, тем приятнее было сжимать в ладони бокал чуть подогретого бренди. А ведь кого-то эта непогода застала в дороге, и, возможно, в эту же самую минуту утлое рыболовное судёнышко идёт ко дну, не совладав с гневной стихией… Но здесь, в тепле и безопасности, граф Форстер вертит в руках щегольской дуэльный пистолет с рукоятью слоновой кости. — Нет, милорд, стреляться мне не доводилось, — ответил Альберт, с трудом отрывая взгляд от тонких пальцев и острых отблесков огня на гранях крупного алмаза в перстне графа. — Но я дважды бился на шпагах. Один раз я ранил соперника, в другой раз повезло не мне. — Я тоже фехтовал, — проронил граф с лёгким пренебрежением. — В таких поединках многое зависит от мастерства. В то время как в дуэли на пистолетах приговор выносит случай. Фортуна, если угодно. Мне приходилось видеть, как искуснейшие стрелки гибли от руки оппонентов, обычно не способных попасть в белый свет с трёх шагов. Я неплохо стреляю, но тем не менее был ранен дважды, причём один раз — довольно серьёзно. — Я помню слухи о вашей дуэли с герцогом Нортумберлендским, — проговорил Альберт. — Мы, признаюсь, делали ставки. — Надеюсь, вы поставили на меня, — ответил улыбкой граф. — Хотя дуэль была не с самим герцогом Перси, а с его старшим сыном, дерзким выскочкой, если уж говорить начистоту. — Я выиграл тогда пять фунтов, — признался Альберт. — Победа далась мне нелегко, — заявил граф. Лицо его стало суровым, глубокая складка пролегла между бровей. — Мы ведь условились стреляться до смерти. Первый выстрел с тридцати шагов, второй — с двадцати. Третьего не понадобилось. С первой же попытки он прострелил мне плечо, причём правое. Пришлось взять пистолет в левую руку. А я, признаться, промазал. До сих пор не знаю отчего. — Но ваш второй выстрел был точным? — зачем-то спросил капитан, хотя и знал, чем закончился тот поединок. — Да, — коротко ответил граф. — Между прочим, это его пистолет. Я люблю брать его в руки и воскрешать в памяти нашу дуэль. Чтобы напомнить себе о скромности и смирении. Чтобы лишний раз признать: всё в руках судьбы. Мы все — лишь фигуры на её доске. — И наша встреча, граф? — вдруг спросил Альберт, впервые воплотив в слова то, что мучило и вдохновляло его так давно. — Верите ли вы, что и она предназначена судьбой? — Конечно! — воскликнул лорд Форстер. — Я рад, что вы понимаете это, Альберт. И знаете что? Раз уж судьба связала нас, зовите меня по имени. Для вас я Эдвард. Граф встал из кресла движением необычайно стремительным. Мгновение назад он полулежал в позе самой небрежной и расслабленной, будто дремлющий хищник, и вот он уже навис над Альбертом, упершись ладонями в подлокотники его кресла, лицом к лицу, глаза в глаза. И голос, что за голос стал у него? Незнакомый, завораживающий. — Судьба ведёт нас, Альберт, и противиться ей — глупость и трусливая, и опасная… Тотчас же горячие губы коснулись его лица, очень легко, будто лаская кожу едва ощутимыми поцелуями: лоб, угол глаза, скулу, подбородок. Альберт сам потянулся навстречу осторожной ласке, сам подставил губы, сам положил ладонь на шею графа — нет, Эдварда! — и прижал его к себе. Звенело в ушах и голова кружилась, будто от самого крепкого бренди, когда Эдвард развязал и сдернул его галстук, когда расстегнул ворот его рубашки. Альберт и не знал, что у него такая чувствительная шея, что кожа на ключицах может гореть от одних лишь поцелуев, что пальцы, запутавшиеся в волосах, могут лишать воли и рассудка. Опомнился он лишь тогда, когда пальцы графа взялись за шнуровку его штанов. В паническом ужасе и крайнем возбуждении он увидел распахнутый мундир, расстегнутую рубашку, розовые следы на белой коже и темноволосую голову, склонившуюся к его паху. — Что вы… — пробормотал он невнятно, — граф… Эдвард… зачем, разве так… Но опомниться ему не дали. Горячий поцелуй властно накрыл его губы, сильная рука подхватила под затылок — не отвернешься, даже если и захочешь, а другая рука обхватила его фаллос, уже обнаженный, истекающий, болезненно напряженный. Поцелуй прервался, горячие губы обхватили головку, Альберт с криком близкой разрядки вскинул бёдра жестом похабным и нетерпеливым… Но желанный контакт прервался, и он застонал, потянувшись к себе, чтобы довести до финала. Его руку перехватили. Под ладонью оказалось чужое тело, тёплое, гладкое. С трудом переводя дыхание, Альберт раскрыл глаза и увидел прямо перед собой плоский живот с дорожкой тёмных волос, уходящей вниз, и собственную руку, сжимающую узкое бедро. И возбужденный фаллос, почти касающийся этого живота и этой адамовой дорожки, ждущий лишь его прикосновения. Животным инстинктом Альберт понял, что нужно сделать, и накрыл губами влажно поблескивающее навершие. Он был старательным и осторожным, позабыв о стыде и даже о собственном желании, а когда горячая плоть исчезла, он почувствовал сожаление, будто снова его обманули, не дав закончить начатое… Но руки Эдварда снова заскользили по его телу, торопливо срывая ненужную одежду, оглаживая, лаская, терзая, бесстыдно широко раздвигая ноги, открывая, распахивая. Теперь рот графа не был нежным, он впивался в плоть любовника жарко и жадно, а чуткие и сильные пальцы касались так, как не касался никто и никогда. Альберт даже в порыве самых беспутных желаний никогда и не думал о подобных ласках. Разрядка была оглушительной, как удар в лицо, в грудь, в самое мягкое подбрюшье его существа. Альберт ещё содрогался в сладких и мучительных судорогах, когда снова почувствовал губы графа на своих губах, и вкус их солёно-животный, и фаллос графа, прижимающийся ко входу. Почувствовал давление, сперва лёгкое, потом более настойчивое, и как тело раскрылось, уступило, впустив твёрдую и горячую плоть, совсем немного, но впустило. Он поймал губами глухой стон любовника, всем телом уловил дрожь его разрядки, крепко обхватил за бёдра и почувствовал себя несказанно, волшебно счастливым. А потом Альберт задыхался от только что пережитого потрясения, от стыда, вины и острой пронзительной благодарности, а Эдвард гладил его по голове, легонько целовал в висок, в мочку уха и угол глаза и приговаривал, будто утешая глупого ребёнка: — Нет, мы не будем спешить, моя радость. Не всё сразу. Чтобы было о чём вспомнить одинокими зимними вечерами. Я возьму тебя, мой осенний дар, но не так, как рубят голову с плеч. Я возьму тебя нежно, по одному поцелую, по одному прикосновению, я буду пить тебя медленно, как бесценный нектар, наслаждаясь каждым глотком… Тихий голос Эдварда пронизывал его насквозь, будто течение медленной реки, и Альберт слушал и не слышал, а просто удивлялся, как можно чувствовать себя одновременно таким уязвимым, таким защищённым и таким счастливым.