Колдовство

- Атмосфера в нашей женской одиночке с каждым годом все теплее и теплее, - сказал ей на открытых прокатах Дима Козловский. - Уже практически семейная, - добавила Бойкова. В голосах у обоих звучал нескрываемый сарказм. Женя взглянула туда, куда смотрели они. Тренеры Хрустального и тренеры "Ангелов Плющенко", каждые со своими спортсменками, только что разминулись в коридоре. И те, и другие сделали вид, будто не замечают противоположную сторону. - Ну, после всего сказанного-написанного было бы странно, если бы они расцеловывались при встрече, - пожала плечами Медведева. - И, готова поспорить, продолжение следует. Со сказанным-написанным. - Информационные войны такие войны, - Дима неодобрительно покачал головой. - Хорошо хоть у нас таких нет. - Сплюнь, - Саша постучала по ближайшей двери. - А то завтра кто-нибудь гадостей напишет про Тамару Николаевну, Артур ответит за нее, и понеслась душа в рай. Вид тренерских штабов, старательно игнорирующих друг друга, навеял Жене не самые приятные воспоминания и вызвал у нее вопрос. Самый вероятный ответ на него вряд ли понравился бы девушке, но все же она спросила. - Козлики, скажите мне, пожалуйста, только честно: когда мы с Этери Георгиевной игнорили друг друга, это смотрелось так же странно? Бойкова и Козловский переглянулись. Они, похоже, подумали об одном и том же. - Честно? - ответила Саша. - Когда ты и Этери Георгиевна игнорите друг друга, это смотрится не странно. Это смотрится смешно. - Потому что вы делаете это демонстративно, - добавил Дима. - "Я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны". Жене очень хотелось ответить, что больше они не будут выглядеть смешно, но она решила раньше времени не раскрывать своих тайн. Тем более, еще неизвестно, чем кончится история с ее возвращением в Хрустальный. Вдруг Этери наотрез откажется. Будут тогда снова при встрече на соревнованиях изображать, что не знают друг друга. Поэтому тогда она просто отшутилась. Про демонстративный игнор в ближайшие два дня Медведева вспомнила еще не раз. Казалось, "Ангелы" носят вокруг себя какой-то невидимый купол, за который никто из Хрустального не то что зайти не может - даже взгляд его автоматически скользит мимо. И такой же купол, действующий строго на "Ангелов", носит вокруг себя ТимТутберидзе. А у Косторной и Трусовой было еще два персональных купола - они отгораживали новых воспитанниц Плющенко друг от друга. "Н-да.... - подумала Женя. - Такими темпами через год прокаты будут проводить на разных катках, чтобы конкурирующие школы не пересекались. И в самом деле, теплая, практически семейная атмосфера". *** За два с половиной года в Хрустальном не изменилось практически ничего: знакомые коридоры, знакомые залы для тренировок, родной каток, все те же плакаты с Юлей Липницкой, Женей и Алиной. И, в то же время, изменилось слишком многое. Проходя по знакомым коридорам в первое утро после своего возвращения, Женя не встретила ни одного знакомого лица. Из тренировавшихся здесь с ней не осталось почти никого. Малыши, попадавшиеся ей навстречу, смотрели на Медведеву со смесью интереса и изумления, а, пройдя мимо, тут же начинали шушукаться. Раньше Женя была лучшей среди первых, всеобщей любимицей, той, на которую смотрели снизу вверх и за которой тянулись. Теперь, когда перед первой тренировкой Тутберидзе вышла к старшей группе вместе с ней, объявила во всеуслышание: "Женя Медведева вернулась к нам", и все взгляды устремились к ней, в этих взглядах были самые разные эмоции. Удивление - более неожиданным, чем возвращение Жени, было бы разве что появление в Хрустальном Ханю или Чена. Недоверие и опаска - кто знает, какие сюрпризы она преподнесет? Скепсис - зря надеешься, что новый-старый тренер вытащит тебя из ямы, твое время уже ушло. Неприязнь - явилась блудная конечнокакдочь, сейчас наденет корону и потребует к себе особого тренерского внимания. Все, что угодно, кроме радости. Никто не говорил, что здесь тебя примут с распростертыми объятиями. *** Соперничество в спорте могло перерасти в личную неприязнь даже среди фигуристок ДЮСШ № 1 города Нижневерховска ("Почему это ты поехала на областные соревнования, а я нет?!"); что уж говорить о школе, в которой девушки борются за золото Олимпиад и чемпионатов мира. Но Тутберидзе всегда старалась пресекать конфликты в раздевалке: - Если кто-то строит козни своим товарищами, значит, у него много времени на то, чтобы эти козни выдумывать, - говорила она. - Раз так, то я придумаю, как это время занять чем-то более полезным. Не было ни малейшего сомнения, что Этери вычислит, кто стачивает коньки соперницам, и займет такого негодяя чем-то более полезным. "Более полезное" означало ударную дозу физических нагрузок, а ставить рекорды выносливости не хотелось никому. Поэтому Женя не опасалась сточенных коньков и спрятанной формы; да и кто рискнул бы выкинуть нечто подобное с той, которая была и осталась для Тутберидзе особенной, несмотря ни на какие уходы? Никому не хотелось навлечь на себя гнев Этери. Однако прозрачный купол, похожий на тот, которым отгораживались друг от друга ТимТутберидзе и ТимПлющенко, висел между нею и другими старшими девочками. Это было чем-то вроде вооруженного паритета между великими державами. С ней здоровались, если она что-то спрашивала, ей отвечали, никто не делал демонстративных презрительных жестов. Но не более того. Никакой всеобщей любовью трехлетней давности и не пахло. У Медведевой была своя цель, она намеревалась идти к ней, не отвлекаясь по пути на завоевание любви остальных фигуристок Хрустального ("Я не золотая медаль, чтобы всем нравиться"). Ее устраивал бы этот вооруженный паритет, если бы не один человек. С Загитовой они впервые увиделись на вечерней тренировке в день возвращения Жени. Встретились глазами, и у Жени мороз пошел по коже от враждебности, которой был полон взгляд Алины. Предыдущая встреча их была почти год назад, во время открытых прокатов минувшего сезона. Тогда они спокойно обменялись несколькими фразами на какую-то отвлеченную тему, и ничего подобного нынешней неприязни Загитова к ней явно не испытывала. Сейчас Жене даже захотелось спросить: "Ты чего? Что случилось-то?", но, спустя секунду, Алина уже овладела собой и вежливо кивнула в знак приветствия. Медведева ответила таким же вежливым кивком. Долго размышлять над тем, что случилось, не пришлось. Ответ был очевиден. Случились возвращение Жени и необходимость сосуществования с ней в одном пространстве. Спокойно относиться к Медведевой-в-Канаде Алине было куда проще, чем к Медведевой-в-Хрустальном. Женя могла бы позлорадствовать про себя: вот я вернулась, и ничего ты с этим не поделаешь, только зыркать злобно можешь, да игнорить меня сильнее, чем все остальные. Могла бы отпустить при случае какую-нибудь колкость на эту тему - в умении больно уколоть словами она уступала только самой Тутберидзе. Могла, но не сделала этого. Женя устала от войн и совершенно не горела желанием начинать новую. *** Первой шагнуть за купол, отделявший Медведеву от других спортсменок, отважилась Даша Усачева. И произошло это совершенно случайно. Даня Самсонов еще не вернулся на лед после травмы, мужская часть старшей группы была представлена только Морисом, и однажды на тренировке, глядя на его рослую фигуру, как башня возвышающуюся среди хрупких девочек, Женя пошутила: - Морис, ты прямо как могучий дуб в цветнике. - Это намек на то, что я здоровый, или намек на то, что я тупой? - хохотнул Квителашвили. Он, в отличие от девочек, никаких трудностей в общении с Женей не испытывал в силу многолетнего знакомства и отсутствия соперничества. - Не-ет, - рассмеялась девушка. - Это я к тому, что ты единственный джентльмен среди прекрасных леди. - А в Крикете, наверное, все наоборот было? - спросила стоявшая рядом Даша. Спросила, и сама испугалась своего вопроса: мало ли, какую реакцию у Жени вызовет упоминание Крикета. На шуточки Тутберидзе про фирменное канадское приседание на конек и про кленовый сироп Медведева реагировала смехом, но вдруг Женя считает, что шутить про Канаду позволено только Этери Георгиевне, и сейчас выдаст что-то язвительное? Пугалась она зря: язвить Медведева не стала. - Именно, - ответила она, посмотрев на Дашу, и взгляд ее был веселым. - Девчонок по пальцам пересчитать, а парней толпа. Большой выбор. - На свидания, небось, звали? - убедившись, что Женя не кусается, Усачева продолжила свои расспросы. - Конечно, - Женя развеселилась еще сильнее. - Но я всех отшила. Никакой романтики, только дружба. Потом они посмеялись по поводу разбитого сердца Нам Нгуена, за которого Медведева не захотела выходить замуж, а потом заметили пристальный взгляд Тутберидзе в свою сторону, и разъехались прыгать, не дожидаясь реплики "Медведева и Усачева, что-то вы слишком долго отдыхаете!". Ни к чему не обязывающий диалог, тем не менее, стал первой трещиной в преграде между Женей и остальными. Еще сильнее эта преграда начала трескаться, когда девочки убедились, что Медведева работает как проклятая, корону не надевает, особого отношения к себе не требует. Разговаривая с Тутберидзе в первые дни после своего возвращения, Женя спросила у нее: - У нас сейчас полный каток прим, каждая со своими тараканами и амбициями. Не сложно будет со всеми нами справляться? - Полный каток прим был год назад, - ответила женщина. - Вот тогда было сложно. А сейчас - это сущие пустяки. Справимся, не волнуйся. Она была права: никто из выходивших на лед Хрустального не чувствовал себя обделенным, внимания тренеров хватало всем. Девочки оттаивали, убедившись, что опасения "Медведева перетянет одеяло на себя" не оправдались. Скоро сказать Жене что-то, помимо "привет" и "счастливо", рискнула Майя Хромых, а за Майей - и остальные. До всеобщей любви по-прежнему было далеко, но и абсолютного нуля тоже уже не было. Не оттаяла только Алина. Как-то на вечерней тренировке Женя, придя в раздевалку позже остальных, еще в коридоре услышала сердитый голос Загитовой: - Можешь с Женей хоть взасос целоваться, это твое личное дело. Но не упоминай ее лишний раз при мне, пожалуйста. Неплотно прикрытая дверь раздевалки распахнулась, и Алина вихрем пронеслась в сторону катка, едва не сбив Медведеву с ног. Глаза ее метали молнии. Эмоции Загитовой бушевали всю тренировку. С одной стороны, благодаря этому прыжки у нее получались особенно хорошо, с другой - после очередного гневного взгляда в свою строну Женя начала опасаться, что Алина пристукнет ее прямо здесь. Ощущения были очень неприятными: за этот год Хрустальный уже пережил слишком много скандалов, и Жене не хотелось становиться причиной очередного. - Этери Георгиевна, - сказала она, подъехав к Тутберидзе в самом конце. - Можно я приду к вам сегодня вечером? - Опять что-то мучает? - внимательно посмотрела на нее Этери. - Я, кажется, догадываюсь, что именно. Приходи. *** Все было почти так же, как в прошлый раз: вечер, Хрустальный, в котором остались только они и ночные сторожа, темнота за окнами и темнота в пустых коридорах, уютный канареечный свет лампы на столе в тренерской, клокотание закипающего чайника и две чашки. С чаем для Этери, а для Жени - с чем-то цветочно-травяным, загадочным, но приятно пахнущим. "Почти" потому, что сейчас Женя не делилась своими страхами и сомнениями, а молча пила маленькими глоточками "колдовское зелье", искала слова, чтобы начать разговор, и не могла отыскать их. Говорить о себе оказалось гораздо проще, чем о себе и ком-то другом, особенно если этот кто-то - Алина. - В нашем фигурном катании есть два знаменитых человека, - Тутберидзе не стала дожидаться, пока девушка наконец-то найдет нужные фразы. - Легендарных даже, я бы сказала. Они когда-то работали вместе, потом поссорились. С тех пор уже лет сорок прошло, а они все не могут поговорить начистоту и помириться. Так, наверное, в могилу и сойдут со своей враждой. - Я каждый раз думаю, как хорошо, что у нас с тобой не вышло нечто в таком духе, - Женя порадовалась проницательности своего тренера. Этери поняла все правильно и избавила ее от необходимости объяснять, с чем она пришла. - К счастью, - кивнула Тутберидзе. - А есть еще два знаменитых человека, чуть менее легендарных. Они как начали враждовать на почве соперничества еще в юниорах, так и остановиться не могут. Хотя оба уже взрослые и серьезные дядьки. - Ну, насчет серьезности я бы поспорила, - хихикнула Женя, вспомнив некоторые поступки тех, о ком говорила Этери. - Но взрослые точно, да. - Так вот, - продолжила Тутберидзе, отпив своего чая. - Войны, которые затягиваются на десятилетия, не приносят их участникам ничего хорошего. Не уподобляйся этим знаменитым людям. - Значит, не должна уподобляться именно я? - насупилась Женя, представив, как она пытается вытащить Алину на откровенный разговор, а та гордо отказывается. - Я должна идти мириться первой? С каких, собственно, дел? - А ты вспомни, - Этери указала на ее чашку. - Выпей и вспомни то, о чем вспоминать не хочется. Медведева сделала большой глоток и послушалась. Заставила свою память извлечь на свет не самые приятные вещи. Лед Пхенчхана. Ощущение того, что мир разваливается на части. Злость на женщину, которая прижимает Женю к себе, пытаясь унять ее рыдания, а в глазах у нее тоже блестят слезы. Еще большая злость - на девочку в красной балетной пачке, разрушившую ее мечты. Она стоит, виновато глядя на Женю и Этери, только что одержавшая главную победу в своей жизни, и не позволяющая себе радоваться этой победе. Сколько раз за следующие два месяца Женя будет упиваться своим горем, своей злостью и этим виноватым выражением на лице Алины, возникающим всякий раз, когда при них кто-то затронет тему Олимпиады или произнесет "олимпийская чемпионка Алина Загитова". С каким удовольствием будет отпускать ядовитые реплики в духе "Ну ты же у нас победительница, а я неудачница" и смотреть, как к вине в глазах Алины примешиваются боль и обида: "За что ты так меня, Женечка?". Какое жестокое торжество испытает, глядя на то, как Загитова уступает сначала Кихире в финале Гран-При, а потом Соне Самодуровой на чемпионате Европы. "Не нравится серебро, олимпийская чемпионка? Носи, как я ношу. Читай про то, что тебе пора заканчивать, как я читаю". Успокоится она только после чемпионата мира в Японии. Как ни странно, этот проигрыш Алине нисколько не расстроит Женю - радость от завоеванной медали и неплохого завершения почти проваленного сезона окажется сильнее. А потом другие мысли, чувства и переживания вытеснят неприязнь к Загитовой. Допив, девушка поставила чашку на край стола и спрятала лицо в ладонях. Щеки горели как раскаленная печка. Было стыдно. - Я поговорю с ней, - прошептала она. - Первая пойду и поговорю. - Не для нее, - сказала Тутберидзе. Женя не видела ее, но была уверена, что сейчас женщина одобрительно кивнула. - Для себя. *** Вариант вытащить Алину для разговора где-то на нейтральной территории Женя отмела сходу. Ответом на такое предложение наверняка стало бы категорическое "Мне с тобой не о чем говорить". Нужно было ловить момент в раздевалке и надеяться, что другим девочкам хватит ума и такта выйти, пока они будут общаться. Никакой подготовленной речи у нее тоже не было. Как показывал опыт, откровенные разговоры всегда развиваются непредсказуемо, и придумывать что-то заранее не имеет смысла. С отсутствием лишних ушей ей почти повезло: после вечерней тренировки в раздевалке дольше всех задержались они с Загитовой и Сонечка Акатьева с Аделией Петросян. Малышам, конечно, лучше было бы не слышать, как главные героини олимпийской драмы выясняют отношения, но ждать, пока они уйдут, Медведева не могла: а вдруг Алина уйдет раньше? - Алин, нам надо поговорить. Загитова, натягивавшая водолазку стоя спиной к Жене, замерла на секунду, как будто думая, не послышалось ли ей. Затем развернулась. На льду и сразу после тренировки она была в нормальном расположении духа, но сейчас ее лицо моментально зажглось гневом. - О чем поговорить? Хочешь узнать, почему я не прыгаю от радости по поводу твоего возвращения? - В общем-то да, - Женя нисколько не смутилась. Она ожидала резкой реакции и понимала, что придется выслушать много неприятного. Соня и Аделия, собиравшие свои сумки, замерли. Казалось, даже дышать перестали в надежде, что Медведева и Загитова от избытка эмоций сейчас забудут о них, и они услышат много всего интересного. Но Медведева и Загитова не забыли. Взгляд двух пар глаз, одновременно брошенный на молодое поколение учениц Тутберидзе, оказался столь выразителен, что Акатьева все поняла первой, схватила Аделию за руку и утащила за собой из раздевалки. - Ты, наверное, думаешь, что дело во всем этом цирке после Олимпиады? - Алина зло усмехнулась. - Нет, Женя. Меня за эту чертову медаль и вообще за один факт моего существования столько людей возненавидело, мне с тех пор столько гадостей сделали, что та твоя ненависть и те твои шпильки - это просто ерунда. Да и понимаю я тебя тогдашнюю: два года шла к мечте, на износ работала, а у тебя эту мечту из-под носа забрали. Понимаю и не обижаюсь на тебя за это давным-давно. Не во мне дело. - А в чем тогда? - изумилась Медведева. Никакой другой причины для неприязни Загитовой к себе она не могла отыскать при всем желании. Не в конкуренции же дело? Алина сейчас не соревнуется, а, даже если и бы соревновалась, они обе теперь - скорее героини прошлого, чем претендентки на первые места. Ну какие медали им теперь делить? Разве что бронзовые. - Не догадываешься? Ну конечно, разве ты тогда об этом думала? - презрительно фыркнула Алина. - Ты в Канаде строила новую жизнь, покоряла новые рубежи, тебе офигительно было с новыми друзьями и новыми тренерами. Лето и осень восемнадцатого - ты хоть на секунду задумалась, а как там Этери Георгиевна? С каждым словом Загитова распалялась все сильнее. Было видно, что она очень давно держала это в себе. - Даже представить не можешь, что с ней тогда происходило. Дома кошмар с мамой. Ученицы одна за другой сваливают. В прессе полощут с утра до ночи. Драгоценная Женя мало того, что ушла со вселенской обидой, так еще и рассказывает постоянно, как ей хорошо там и плохо было здесь, а ей это как ножом по сердцу. Тут самая сильная сломается, все пошлет к черту! Выговорившись, Загитова присела на лавку, швырнула в сторону ком из спортивных штанов и топа, который так и не спрятала в свою сумку. - Ты думаешь, меня тогда не достала вся эта хренотень вокруг Хрустального и вокруг моего имени? - сказала она, глядя в пол. Голос ее стал спокойнее. - Думаешь, мне так был нужен этот Большой Шлем, будь он неладен? Я ведь не для себя жилы рвала. Для нее. Чтобы Этери Георгиевна порадовалась. Чтобы знала, что не зря старается. Чтобы у нее был смысл продолжать работать. Не было бы ее - ушла бы в шоу кататься еще два года назад. А теперь ты возвращаешься, тебя снова любят, все прощено, все забыто. Только я не забыла, как больно ей было тогда из-за тебя. Поэтому я не могу прыгать от радости, уж извини. Тишина надолго заполнила раздевалку. Закончив свой монолог, Алина так и осталась сидеть, не меняя позы и не поднимая глаз. Женя тоже молчала. Щеки снова горели, как вечером в кабинете у Тутберидзе. Что она могла возразить? Сказать "мне тоже было больно"? Начать сравнивать, кому пришлось тяжелее? Детский сад. "Она первая начала" и "сама дура". - Алин, - Медведева наконец нарушила тишину, - ты... ты права. Что бы там мы с Этери Георгиевной ни наговорили друг другу, как бы я на нее ни злилась, никто не заслуживает того, что ей досталось. И ты не заслуживаешь того, что тогда пережила. Она села на лавку рядом с Загитовой, по-прежнему не поднимавшей головы. Алина молчала, никак не реагируя на ее слова. - Алин, - Женя осторожно протянула руку, дотронувшись до ее плеча. - Прости меня за Этери Георгиевну. И спасибо тебе за то, что была с ней, что поддерживала ее. Я искренне говорю, поверь мне. Загитова наконец подняла голову. Только теперь Женя увидела, что по щекам Алины текут слезы. - Дура ты, Женька, - она шмыгнула носом и грустно улыбнулась. - Из-за медали обиделась. Ко мне ее ревновала. Ну как можно ее делить? Ее любовь? Она каждую из нас по-своему любит, и ее любви на всех хватит. - Дура, - согласилась Медведева и приобняла Алину за плечи, уже не опасаясь, что та сбросит ее руку. - Мне два с половиной года понадобилось для того, чтобы понять то, о чем ты только что сказала. Что она каждую из нас любит по-своему, и для каждой из нас сделает все, что может. - Хорошо хоть поняла, - Алина полезла в карман за носовым платком. - Лучше поздно, чем никогда, - Женя тоже улыбнулась и протянула ей ладонь - Ну что, "своя Загитова", мир? - Мир, "как дочь", - вытерев слезы, Алина пожала протянутую руку. - Вокруг Этери Георгиевны и так слишком много дряни сейчас. Обойдется без наших с тобой войнушек. Они наконец-то сложили свои вещи в сумки и пошли к выходу. Обе понимали, что вряд ли они когда-нибудь станут лучшими подругами, но они и не нуждались в этом. Главное, что невидимый купол больше не разделял их.