Колдовство

Женя старалась не крутить головой и не демонстрировать свое любопытство. Очень не хотелось услышать от Тутберидзе что-нибудь в духе: «Такое чувство, что ты не у меня дома, а в квартире-музее великого тренера. Могу провести экскурсию». Но удержаться было сложно: она не была здесь без малого три года, и ее одолевал интерес к тому, как изменилось место, когда-то бывшее для нее вторым домом. Помогала Этери собрать чемодан, потом они вместе, как в прежние времена, готовили ужин, и все это время украдкой смотрела по сторонам. Конечно же, Этери заметила ее взгляды. — Почти ничего не изменилось, — ответила женщина на незаданный вопрос. — После того, как Диша уехала, я не развела свинарник и не начала водить к себе сомнительных личностей. — Как это «не начала»? — шутливо удивилась Медведева. — А я? С точки зрения некоторых, я более чем сомнительная личность. Вот, гляди, что мне в очередной раз прислали сегодня. Достав телефон, она показала сообщение в мессенджере с незнакомого номера: «Не понимаю, как Тутберидзе приняла назад такую хитрую и двуличную особу. Ну ничего, ее ты можешь обмануть, но настоящих болельщиков не обманешь, и за твои дела тебе еще прилетит бумеранг». — Мнение анонимных хейтеров о тебе очень важно для меня, — с подчеркнутой серьезностью ответила Этери. — Хорошо, если угодно, ты первая сомнительная личность, которую я привела домой за это время. — И в самом деле, почти все по-старому, — Женя огласила результаты своих наблюдений. — Даже вечер похож. Помнишь, как я тебя на чемпионат России перед Олимпиадой провожала? Тоже чемодан собирали и ужин готовили. Только тогда Диша была, а сейчас она далеко. Они не пытались избегать воспоминаний — это глупо и бессмысленно, когда за спиной одиннадцать лет, проведенных вместе. Не пытались делать вид, что не было двух сезонов, проведенных порознь, и Этери запросто могла посмеяться над какой-нибудь Жениной историей из Крикета, а Женя — над историей из Хрустального времен ее отсутствия. Но упоминание предолимпийского чемпионата России грозило повлечь за собой воспоминания обо всех драмах, связанных с тем сезоном, а портить себе настроение не хотелось. Поэтому Этери благоразумно не стала развивать тему. Чайник, громким свистом сообщивший о своем закипании, пришелся как раз вовремя. Они переключились на то, как там житье-бытье Дианы и Глеба в Мичигане, но очень скоро Женя поняла, что, несмотря на благоразумие Тутберидзе, совсем избавиться от мыслей о том предолимпийском декабре не удается. «Вечер похож. Нас тогда тоже было трое на кухне: я, Этери и Невысказанное. Разве что Невысказанное теперь другое». Тогда это были дурные предчувствия. Вроде бы, история с переломом и гипсом осталась позади, врачи давали хорошие прогнозы, к чемпионату Европы Женя окончательно должна была быть в форме, а в том, что она попадет и туда, и на Олимпиаду, никто не сомневался — кто у нас уже третий год безоговорочный лидер женской сборной? У них с Этери тоже все было хорошо, сплошные любовь, забота и взаимопонимание. Но темное и неприятное чувство того, что все идет неправильно, что скоро грянет какой-то гром, начнутся какие-то беды, уже угнездилось в душе Медведевой, разъедая ее, как ржавчина. Причем, если бы Этери в тот момент прямо спросила ее: «Женя, что у тебя за дурные предчувствия?», девушка не могла бы ответить ничего определенного. Гораздо позже, вспоминая тот год и свой путь к Олимпиаде, Женя поняла: возможная неудача в борьбе за золото Пхенчхана настолько страшила ее, что она не даже не позволяла себе сформулировать мысль об этом. Теперь Невысказанным было желание поговорить об их с Этери отношениях. О той их стороне, которая принадлежала только двоим и не предназначалась для посторонних глаз. *** Женя хорошо помнила, как пришла на первую тренировку после финала Гран-При в декабре 2016 года. Тогда все утро ее не покидало ощущение, будто все встречные, которые приветственно кивали ей, улыбались и поздравляли с медалью, улыбаются как-то двусмысленно, и каждый из них при этом думает: «Вот идет Женя Медведева. Позавчера она вернулась из Марселя, и весь мир знает, что там она выиграла финал Гран-При. Но мы-то знаем, что в жизни Жени Медведевой произошли еще кое-какие события, о которых она никогда никому не расскажет». Вдобавок Жене вспомнилось, как Хрустальный в свое время узнал о том, что между Юлей Липницкой и Владом Тарасенко что-то есть. Однажды утром они вошли на каток вместе. Влад нес Юлину сумку с формой и коньками, а она не только не пыталась отобрать ее — напротив, шествовала с видом прекрасной дамы, которой отважный рыцарь только что посвятил победу на турнире. Юля, закрытая от всего мира, привыкшая делать все самостоятельно, позволяла помогать себе. Это было событие из разряда невероятных, и все всё моментально поняли. «Вот так и я на чем-то не связанном с внешним проявлением чувств, но очень символичном попадусь, — подумала Медведева. — И все всё моментально поймут. А потом какая-нибудь мелочь начнет задавать мне вопросы…». Когда совместные приходы Липницкой и Тарасенко стали привычными, равно как и Влад, несущий сумку за своей королевой, какая-то девочка из младшей группы, подойдя к Липницкой после ОФП, без тени смущения пропищала: — Ю-у-уль! Юль, а это правда, что вы с Владом чирикаетесь? Юлину реакцию лучше всего описало бы известное выражение «сначала не поняла, а потом ка-а-а-к поняла!». Вероятно, сперва она подумала, что «чирикаться» — это что-то вроде «ворковать», и застыла с недоуменным видом, пытаясь сообразить, почему стоявшие рядом Женя и Поля Цурская прыснули и изо всех сил пытаются сдержать рвущийся наружу хохот. Спустя секунд десять, осознав, что любопытный ребенок имел в виду совсем другое занятие, Липницкая побагровела: — А ну брысь отсюда, мелюзга, пока я тебе по шее не надавала! Тоже мне, любопытная нашлась! Разгневанная Юля была страшна, поэтому любопытная мелюзга бросилась наутек. Женя и Поля ценой невероятных усилий заставили себя перестать смеяться, не желая навлечь гнев Липницкой еще и на себя. Но словечко «чирикаться» на некоторое время прописалось в лексиконе учениц Тутберидзе — уж очень смешно оно звучало. Конечно, Медведева боялась не того, что однажды какое-нибудь не в меру развитое дитя из младшей группы спросит: «Женя, вы с Этери Георгиевной правда чирикаетесь?». Дитя можно было отогнать, по примеру Юли пригрозив треснуть по шее. А вот многочисленных людей, которые негативно отреагируют на роман между женщиной-тренером и ее несовершеннолетней ученицей, начиная от собственных родных, заканчивая серьезными дядьками из Федерации и пресловутым общественным мнением, отогнать было нельзя. Поэтому первые несколько дней она старалась при посторонних держаться с Этери подчеркнуто вежливо и почтительно. А потом одернула себя: «Уйми свою паранойю, Медведева! Можно подумать, у тебя на лбу что-то должно было проступить, как в фанфиках про соулмейтов: цветок какой-нибудь или надпись «Возлюбленная Этери Георгиевны». Никто ни о чем не догадается, только веди себя как обычно. Не так, как сейчас, когда все удивляются и спрашивают, уж не поругались ли мы». Женя никогда не спрашивала у Тутберидзе, знает ли кто-нибудь из ее близких о том, что они с Медведевой — не просто тренер и ученица, а вот от своего окружения ей благополучно удавалось это скрывать. Их раскусила Поля Цурская на NHK Trophy осенью семнадцатого года. Цурская и Медведева часто жили на соревнованиях в одном номере, и тот этап Гран-При не стал исключением. Вечером перед короткой программой, когда они уже собирались спать, Женя просматривала ленту в Инстаграме, а Поля просто лежала, глядя в потолок, и вдруг спросила: — Жень… Это, конечно, не мое дело, но все-таки. Вы с Этери Георгиевной… — тут Цурская на секунду замялась, подбирая слова, — ну, вы с ней в отношениях, да? Женя почувствовала себя так, будто ее ошпарили кипятком. «Вот, — подумала она, ощущая, как перехватывает дыхание, а сердце начинает бешено колотиться. — Все-таки узнали». — С чего ты взяла? — ответила она, положив телефон. Их отношения с Этери были слишком серьезной и личной вещью, поэтому Медведева не стала как-нибудь отшучиваться. — Я специально вас не выслеживала и в вашу личную жизнь не лезу, — Поля села на кровати. Лицо ее было смущенным, и она уже, наверное, успела пожалеть, что задала такой вопрос. — Просто мы же на соревах почти всегда с тобой вместе живем, и я давно стала замечать разные мелочи. Уходите вы вдвоем. Смотришь ты на нее по-особенному, не так, как я, Алина, Даша, да кто угодно из наших. Ты можешь руки ей в карман пальто опустить, когда они у тебя мерзнут. Как-то ты у нее в сумке что-то искала, а женская сумка — это святое, там кому попало не позволяют рыться. Много мелочей, в общем. Вот вчера помнишь, когда она свою расческу у нас в номере забыла, а ты рванула ей отдавать? Вот тогда я все окончательно и поняла. — Ты правильно все поняла, — Женя не стала разубеждать ее. — Да, мы с Этери Георгиевной не просто тренер и спортсменка. Фразу «и это касается только нас двоих» она не произнесла, но она читалась в Женином взгляде настолько явственно, что Цурская поспешила успокоить ее: — Я не собираюсь об этом тралялякать на всех углах, ты не думай. Это только ваше дело, больше ничье. — Спасибо большое, Поль, — без тени сарказма ответила Медведева. — Потому что… Ну, не все к этому нормально отнесутся, ты же понимаешь. — Понимаю, — кивнула Поля. — И еще я хочу сказать, что вы очень трогательно смотритесь вместе. Видно, что вы дороги друг другу. — Ты еще нас зашиппери, — засмеялась Женя. Когда стало понятно, что Цурская не собирается ни набрасываться на нее с осуждением, ни делать свои догадки всеобщим достоянием, сердце перестало колотиться, а страх прошел. — Нет-нет-нет, — Поля тоже засмеялась. — Тех, с кем общаешься каждый день, шипперить неловко. После того разговора Полина ни разу не возвращалась к этой теме, а вскоре вихрь событий олимпийского сезона подхватил их, и раскидал по разным концам планеты, чтобы снова свести в Хрустальном осенью двадцатого года. — Так ты теперь не просто Поля, а Полина Игоревна, серьезный тренер из серьезной школы? — спросила Женя в первый свой день после возвращения на родной каток, когда они с Цурской встретились в коридоре, крепко обнялись, и Поля горестно воскликнула: «До чего ты себя довела, Женька? Одни глаза остались!», а Медведева проворчала в ответ: «Прямо уж «одни глаза». Как будто раньше я пышкой была». — Да-а-а, — Цурская улыбнулась. — Все дороги ведут в Хрустальный. Вот, с малышами занимаюсь. — Рада за тебя, — совершенно искренне сказала Женя, и тут же не удержалась от шутки по поводу образа серьезного тренера. — А пальто и большая сумка у тебя есть? — Пока только пуховик, — развела руками Полина. — Не все сразу. Правда, длинный, почти как пальто. А большая сумка есть, да. — Кстати, — она поглядела по сторонам, нет ли рядом лишних ушей, и перешла на шепот. — Женька, вы с Этери Георгиевной… Ну, что как люди и как спортсменка с тренером помирились — это понятно. А вот то, что не для посторонних? Ну, вы снова вместе, или как? — Ты все-таки шиппер, Поля, — вздохнула Медведева. — То, что не для посторонних — никак. По крайней мере, на данный момент. — А ты попытаешься все вернуть? — не отступала Полина. — Это, конечно, ваше дело и ваша жизнь, но мне всегда казалось, что так, как друг с другом, вы ни с кем счастливы не будете. — Сложно все, — Женя покачала головой. — Поль, я только вернулась. У меня куча проблем со здоровьем, у нас обеих куча спортивных проблем, и выяснение личных отношений — это немного не то, что имеет для нас первостепенное значение прямо сейчас. Мне так кажется. — Сначала спорт, все остальное — потом, — понимающе кивнула Цурская. — Но мне будет жалко, если в этом плане у вас все кончится так, как кончилось весной позапрошлого года. — Да мне и самой жалко будет, — не стала возражать Женя. — Посмотрим. Жизнь покажет. *** Продолжала ли Женя любить Тутберидзе после того, как в марте восемнадцатого года они накричали друг на друга и Медведева ушла, с грохотом захлопнув дверь тренерской? Не как наставницу, не как человека, а как женщину? В первый сезон после уход подобный вопрос казался ей чистым издевательством: ну какая может быть любовь, когда они с Этери смертельно поругались, и думают главным образом о том, как бы побольнее уязвить друг друга? Тем удивительнее оказалось то, что, когда в самом конце сезона, на чемпионате мира в Японии, стоя на награждении рядом с Тутберидзе, так близко, как они не были уже очень давно, Женя вдруг поймала себя на мысли, что ей нестерпимо хочется послать собственную гордость к чертям и обнять бывшего тренера. Остановила ее только перспектива натолкнуться на очень холодную ответную реакцию Этери. «Это что же такое? — негодовала потом Медведева сама на себя. — Она в интервью рассказывает, какая я негодяйка, всячески демонстрирует, как у нее все хорошо с новыми чемпионками, а мне ее обнимать хочется? Возьми себя в руки, Женя!». В руки она себя взяла, но понимание того, что чувства к Этери никуда не делись, вернулось снова. Потом возвращалось еще не раз: когда накатывали воспоминания от случайно встреченных в Интернете фото или видео со старых соревнований, когда они с Тутберидзе пересекались на каком-нибудь старте, или просто из-за каких-то непонятных причуд Жениной памяти и Жениного подсознания. И время никак не желало лечить. Стоит ли говорить, что после того, как их тандем «тренер Тутберидзе — фигуристка Медведева» воссоединился, избавиться от мысли «я продолжаю ее любить» стало решительно невозможно? Надо было поговорить. Но как? Взять и заявить без обиняков: «Этери Георгиевна, насколько я понимаю, за эти два с половиной года ты не обзавелась новой любовью. Как, в таком случае, ты смотришь на возобновление старой любви?». Нет. Возобновление сотрудничества можно предлагать прямо в лоб, и даже нужно. Возобновление отношений — нет. Это понимала даже Женя с ее весьма скромным романтическим опытом. Оставалось только носить с собой Невысказанное, и замирать каждый раз от каких-нибудь двусмысленностей из уст Этери. Вот Тутберидзе поздравляла ее с днем рождения и сказала, что любит. Что она имела в виду? Как спортсменку? Как человека? Как девушку? Не станешь же уточнять. Вот обняла Женю после тренировки: так же, как обнимает Аню, Камилу, Дашу или Майю, или не так? Поди разберись. В сентябре, когда они разговаривали у Этери в тренерской о возвращении Жени, Тутберидзе сделала у себя в ежедневнике какие-то записи, которые не дала посмотреть. Как она сказала: «План того, что с тобой делать в самых общих чертах». Что там такого в этих записях, что Жене нельзя видеть? Этери сразу же согласилась, когда Медведева предложила «Эхо любви» для показательного. Просто потому, что эта музыка и эта тема хорошо подходят Жене, или потому, что уловила скрытый смысл такого выбора? Когда они обсуждали показательный, тренер смотрела на Женю очень многозначительно. В самом деле смотрела, или это все игра Жениной фантазии? Черт, как все сложно. Сначала — спорт и человеческие отношения, дела любовные — потом. Ну вот к декабрю стало понятно, что спорт высоких достижений для Медведевой на этот сезон точно закончен, и, с большой вероятностью, закончен вообще. С человеческими отношениями все неплохо. А когда придет время разобраться с делами любовными, мысли о которых не желают покидать голову? *** — Женя, ты где? — длинные тонкие пальцы, машущие перед глазами, вернули Медведеву к реальности. — Все в порядке? Похоже, она слишком глубоко погрузилась в свои раздумья, и забыла о том, что надо время от времени отвечать на реплики Этери или хотя бы кивать головой. — Все в порядке, — поспешила ответить девушка. — Извини, задумалась. — Так бывает, — Тутберидзе не стала сердиться. — Я говорю, с самых контрольных прокатов я тебя и всех вокруг убеждала в том, что все будет хорошо, а теперь было бы неплохо, если бы меня саму кто-нибудь в этом убедил. — А-а-а, — Женя хитро улыбнулась. В гости к Этери сегодня она уже шла с одной идеей для поднятия боевого духа тренера перед грядущим чемпионатом России. — Колдовского чая у меня нет, зато есть кое-что другое. — Заинтриговала, — лицо Тутберидзе приняло выражение неподдельного любопытства. — И что же это? — Секрет, — улыбка Медведевой стала еще хитрее. — Ты — колдунья, но и я — ученица колдуньи. Вот прилетишь в Челябинск, и все узнаешь, но не раньше. Иначе сюрприза не будет. — Договорились, ученица колдуньи, — засмеялась Этери. — А о чем ты так задумалась-то? Это не секрет? Если не говорить об этом сейчас, когда они наедине и дома у Этери, то когда же, в конце концов, об этом говорить? Надо только не совсем прямолинейно вопрос задать. — Ты помнишь, когда мы в сентябре разговаривали о моем переходе обратно к тебе, ты написала у себя в ежедневнике план действий? — если бы Женю спросили, почему она решила зайти именно с этой стороны, то она не нашла бы другого ответа, кроме как «интуиция подсказала». Своей интуиции она привыкла доверять. — И сказала, что покажешь его мне, когда время придет. Время еще не пришло? — Раз ты о нем вспомнила, значит, пришло, — теперь настала очередь Этери хитро улыбаться. — Сейчас. Она вышла из кухни, чтобы спустя пару минут вернуться со своим ежедневником и протянуть его Жене, раскрыв на нужной странице. Всего три слова. Первое вызвало улыбку, второе — чувство благодарности за заботу, прочитав третье, Женя ощутила, что с головы до пяток покрывается мурашками. 1. Накормить. 2. Вылечить. 3. Любить. — Лю-любить? — с трудом произнесла она. От волнения слова застревали в горле. — К-как? У этой женщины была в запасе тысяча разных взглядов и тысяча разных интонаций, способных выразить любые чувства со всеми их оттенками. За долгие годы Женя изучила их всех. Она очень хорошо знала, что означает взгляд, которым сейчас посмотрела на нее Этери. Взгляд, от которого пол ушел из-под ног, а сердце затрепетало, не в силах выдержать переполняющую его мучительную сладость. И очень хорошо знала, что означают интонации, с которыми женщина, понизив голос до шепота, и наклонившись к ее уху — здесь некому было их подслушать, но некоторые вещи должны произноситься шепотом и на ухо — спросила: — А как бы тебе хотелось? Знала Женя и то, что единственный правильный ответ — это не слова. Единственный правильный ответ — обнять Этери и отыскать своими губами ее губы. Слова больше не нужны. Когда-то давно, когда они были счастливы безо всяких тревожных предчувствий, когда еще никто не предполагал, что олимпийский сезон принесет с собой драму, когда будущее казалось безоблачным, Женя задумалась сама для себя: а как это — любить Этери и быть любимой ею? С чем это можно сравнить? Прыжок с обрыва, когда ты ждешь, что безжалостная сила тяготения вот-вот повлечет тебя к земле, но вместо этого вдруг чувствуешь, как у тебя выросли крылья, и летишь, неудержимая в своем полете? Или погружение в прозрачную изумрудно-синюю глубину теплого моря, заглушающую любые звуки, мягко подхватывающую тебя подводным течением? Или это не стихия, а тепло домашнего камина морозной ночью, когда за окнами трещит мороз и свищет ветер? Она тогда подобрала целую охапку сравнений, сама удивляясь внезапно проявившейся поэтичности своей натуры, а в итоге поняла: сравнить можно много с чем, но все будет очень приблизительно, все будет не то. Любовь к Этери и любовь Этери — самое прекрасное чувство, которое Женя когда-либо испытывала. Она не похожа ни на что. *** Восторг и счастье, переполнявшие Женю, когда она засыпала в объятиях любимой и любящей ее женщины, не помешали воплощению замысла, с которым Медведева сегодня (вернее, уже вчера) пришла в гости к Этери. Когда-то маленькая Женя, еще даже не юниорка, приезжая с Тутберидзе на соревнования и распаковывая чемодан, каждый раз находила какую-нибудь вещь, тайком положенную туда Этери. Игрушку, теплый шарф, упаковку любимых мармеладок — что угодно, как приятный сюрприз и знак того, что у нее все получится. И теперь, проснувшись среди ночи, тихонько, чтобы не разбудить спящую рядом Этери, поднявшись с постели, на цыпочках, прокравшись в коридор к уже собранному чемодану, Женя положила между вещей пару пушистых светло-голубых варежек. Когда Этери, прилетев в Челябинск, начнет разбирать чемодан, то непременно найдет их. И прочтет записку, вложенную в одну из варежек. «Они помогут тебе не мерзнуть до моего прилета. Все получится и все будет хорошо». Секунду подумав, девушка выудила из своей сумки ручку (благо, ее сумка висела здесь же, в коридоре), достала записку и дописала одну фразу. Теперь можно. И нужно. «Люблю тебя. Твоя Женя».