Не забывай меня

Однажды Они целуются у Цзяня в комнате. Начинается все как обычно. Он делает домашнее задание по алгебре, Цзянь – химию. Закончив, они слаженным, отточенным многолетним опытом движением меняются тетрадями и скатывают друг у друга. Потом читают наискосок главу из учебника по истории, которую по-хорошему надо было осилить еще вчера, но вчера был баскетбол с парнями из параллели, во время которого время, как известно, схлопывается. Чжэнси лежит на кровати, нависнув над учебником и подперев голову кулаками, а Цзянь лежит на нем и читает через его плечо. Мусолит во рту воротник футболки и иногда, задумавшись, прихватывает его губами за волосы. Ничего особенного, глава как глава. О чем? Хрен его знает. После победы над сучьими уроками из ада можно совершить набег на холодильник, запихать в рот всего понемногу из каждой пластиковой коробочки, заполировать все это банкой газировки и вперед, к заслуженной награде – приставке. Они сидят, как и всегда - на полу, плечом к плечу, опираясь спинами о кровать Цзяня, каждый со своим джойстиком в руках. Игра классная. Что за игра? Без понятия. Его хватает на один раунд. На экране появляются результаты, его Хаоранг лежит в луже цифровой крови, Джин Цзяня самодовольно красуется в боевой стойке, подняв кулаки. Цзянь злорадствует, пихает его плечом в плечо, тычет пальцем в экран, что-то говорит, но Чжэнси уже так ведет, что ответить не получается, получается только поймать его за футболку, потянуть к себе и наконец прижаться ртом ко рту. - Тормоз, - заговорчески шепчет Цзянь ему в губы, тут же отбрасывая про джойстик и прижимаясь ближе. – Че еще полчасика не подождал? - Сам такой, - выдыхает Чжэнси и тянется навстречу, прикрывая глаза. На более сложные предложения и логические цепочки он на данный момент не способен. Всего один поцелуй, а его уже кроет так, что хоть бери подушку и ори в нее. С того вечера на парапете у реки, когда он получил законное право делать так когда захочется, прошло уже больше недели. Казалось бы, можно уже и пообвыкнуть, подуспокоиться. Выдохнуть... На деле эффект получается обратный. Чжэнси бы, наверное, испугался ядерных масштабов этой мешанины из одержимости, страха и восторга, если бы не видел – Цзяня кроет точно так же. Он почти никогда не целует Чжэнси первым. Он хочет – теперь, когда Чжэнси знает, куда смотреть, он ни за что этого не пропустит – но как будто чего-то боится. Чего – понять не сложно. Старые привычки выводить трудно, но Чжэнси уверен, что в конце концов Цзянь поверит, что теперь за попытку близости не получит по морде и не наткнется на отрезвляющий взгляд, недоуменный в лучшем случае и брезгливый – в худшем. Чжэнси подождет. Чжэнси приложит все усилия, чтобы сменить в чужой голове установку «поцелуй – оплеуха» на «поцелуй – еще, пожалуйста, еще». «Ты сам эту установку и воздвигнул», противно пищит что-то в глубине души и царапает изнутри ядовитыми когтями. Чжэнси не обращает на голосок внимания. Он в курсе, что мудак. Но он все исправит. Или сдохнет, пытаясь. Со стороны они, наверное, смотрятся как обычно. Цзянь как виснул на нем при каждом удобном случае, так и виснет. Чжэнси как ждал его с каждого дежурства, так и ждет. Ничего нового. Никто не знает, как меняются его глаза, когда Чжэнси, улучив момент, тянет его в подсобку под лестницей и впечатывает в дверь сразу, как только она захлопывается. Никто не знает, как дрожат его пальцы, когда он цепляется за воротник Чжэнси, прижимается всем телом и поскуливает ему в рот. Кроет. Господи, как же их обоих кроет. А ведь совсем недавно казалось, что самая яркая эмоция, которую способен испытать человек – это эйфория от наступления каникул или заполучения лицензионки Ведьмака со всеми DLC. - Мама скоро придет, - шепчет Цзянь. В комнате темно, если не считать синеватого отсвета от экрана. Но даже так видно, что щеки у Цзяня горят. Глаза поблескивают в полутьме. - Мне свалить? - Нет! – Цзянь тыкается носом ему в шею, сопит в ухо. Тонкие цепкие пальцы впиваются в свитер. – Хренушки, никуда не пущу. Вот как раз это было бы подозрительно. Блин, не знаю... Может, свет включим? Чжэнси вздыхает и с сожалением убирает пальцы из мягких волос. - Давай. Несмотря на то, что Цзянь, хлопающий ладонью по выключателю и приоткрывающий дверь в комнату это субъективно хуже, чем Цзянь в полутьме и за семью засовами, Чжэнси полностью поддерживает ход его мыслей. Ни один из них не готов пока к охам и ахам, к вопросам и неловким объяснениям. Хотя Чжэнси иногда и кажется, что если бы кто-то из их семей или знакомых застукал бы их за чем-то таким, то просто пожал бы плечами. В школе-то точно уже ставки в ходу, он сам слышал. Так что дело не в возможном осуждении или непонимании. Просто это – новое, волнующее, сладкое – только их, и чужим в этом пока нет места. Чжэнси нравится делить этот секрет только с Цзянем, как в детстве они всегда делили на двоих книжки и игрушки и могли провести целый день только вдвоем, возводя города из кубиков или вылавливая в реке сокровища, не спеша включать других в свои игры. «У этого есть название, знаешь ли», - снова активизируется мерзкий голосок где-то внутри. «Созависимость. И это только в подростковых сериалах выглядит мило, а на самом деле это патология, и довольно стремная. Централизировать свою жизнь вокруг другого человека – это нездорово, это опасно...» Чжэнси отмахивается от голоса, словно от назойливой мухи. Мама Цзяня застает их в гостиной – каждый в своем углу дивана и со своей пачкой чипсов, они следят за приключениями Сорвиголовы с таким вниманием, какого никогда не удостаивалась и никогда не удостоится даже самая интереснейшая из лекций. Их соприкасающиеся лодыжки и ступни надежно маскирует плед. Сюин гладит Цзяня по голове, и он изворачивается, словно уж, слепя улыбкой и хвастаясь сделанными уроками. За окном уже давно темно, и Чжэнси напрягает челюсть, подавляя зевок. - Ты мог бы остаться, - как будто бы невинно предлагает Цзянь, когда за ней закрывается дверь ванной, и пытается ступней залезть ему в штанину. Чжэнси улыбается и пихается в ответ. Поднять себя с дивана и начать обуваться – задача не из легких, но делать нечего. - Вообще-то мне давно пора. Я обещал маме помочь собрать сумки. - О! – Цзянь провожает его до двери, цепляясь за свитер. - Вы куда-то собрались? - Цзы Цянь отправляется к бабушке на выходные, и родители хотят присоединиться к ней, съездить проведать. Мы давно не виделись. - Так ты, - Цзянь запинается, - ты... Тоже с ними? Из ванной доносится шум воды. Из приоткрытой входной двери тянет холодом, и Чжэнси правда уже пора сдвинуться с места, но как-то не получается. Два дня без Цзяня – перспектива так себе, так что пока можно, он урвет столько, сколько получится. - Да. Делать нечего. – Внезапно его посещает гениальная в своей простоте мысль. - Если только... Цзянь вскидывает на него глаза. - Если только? - Если только я не заболею. Глаза напротив меняются. Всегда светлые и доверчиво распахнутые, они темнеют, а в их выражении появляется что-то хитрое... что-то опасное. Цзянь переступает с ноги на ногу. Прикусывает губу. - Да. Это была бы прям подстава. - Ага. Неудачно бы получилось. - А бабушка у тебя старенькая. Пожилых людей следует оберегать от болезней. - Ты прав. Если я заболею, поехать не получится. Придется остаться дома. - Совсем одному. - Ты, - Чжэнси сухо сглатывает, - мог бы... проведать меня. - Шутишь? - Цзянь делает шаг навстречу. Берется за петельки на его джинсах. - Если бы мой лучший друг заболел, я б от него на метр не отошел бы. Чжэнси быстро облизывает губы. - Тогда тебе пришлось бы остаться у меня ночевать. - Получается, так. Здоровье превыше всего. - Ты знаешь... – Чужие пальцы перебираются с его ремня на бока, стискивают футболку. Глаза у Цзяня, как у наркомана. – Я уже чувствую, как начинает першить в горле. Ну, знаешь, как в начале простуды. Кхе. - Хреновые тебе предстоят выходные, - бормочет Цзянь ему в губы, и вдруг прижимается к нему, сам, и Чжэнси мгновенно забывает обо всем, что не он, не его руки, не его горячий рот и не его жаркое сбитое дыхание. Из ванной доносится шум фена. Цзянь с видимым усилием заставляет себя отлепиться и пихает его в плечо, выталкивая за дверь. - Иди уже. И убери эту довольную рожу, а то нифига тебе не поверят. Сделай как обычно. Чжэнси хочет сказать, что «как обычно», кажется, сломалось, и довольная рожа у него теперь дефолт, но вместо этого только чмокает его в губы и идет к лифтам. * * * Его роль в собирании сумок ограничивается путешествием на антресоли, где эти самые сумки хранятся. В процессе извлечения искомого ему на голову сваливается пальто Цзы Цянь, купленное на вырост, переноска для кота, которого у них никогда не было и целая коробка старых игрушек. Все это поднимает тучи пыли, и чихает Чжэнси очень даже непритворно. А вот позже, когда мама с сестрой набивают сумки одеждой и ванными принадлежностями (с такой тщательностью, как будто отправляются не на выходные в пригороде, а в изгнание), специально отирается рядом, периодически покашливая в кулак. Цзы – святой человек! – тут же обращает внимание, начинает причитать и несется на кухню, чтобы приготовить ему теплого молока с медом и имбирем. - Горло не болит? – спрашивает мама. Чжэнси строит физиономию, которая, в его представлении, могла бы быть у человека, который очень страдает, но мужественно преодолевает это, и тихо говорит, что ничего, это ерунда. Кхе. После этого его быстренько спроваживают в кровать, не забыв предварительно напоить порошком от простуды с ядреным ароматом лимона и снабдить грелкой. Чжэнси не имеет ничего против. Он привычно накручивает вокруг себя буррито из одеяла, трется щекой о подушку и улыбается. Завтра. В это же время завтра – а может, и еще раньше – Цзянь будет лежать в этой самой кровати рядом с ним. Чжэнси выкинет руку в сторону, приглашая его в свой одеяльный кокон, и Цзянь согласится. Залезет к нему, в тепло. И можно будет целоваться до одурения и трогать его бок через футболку. И в какой-то момент Цзяню, наверное, начнет сносить резьбу, как это обычно бывает, когда они совсем-совсем одни. Он полезет Чжэнси под футболку, будет царапать спину короткими ногтями и издавать эти свои тихие, мягкие звуки, от которых хочется рычать и кусать за шею. И, может, завтра он прижмется покрепче – так, чтобы Чжэнси почувствовал твердое и горячее, и, мгновенно растеряв остатки разума, толкнулся навстречу и впился в его бедра, притискивая ближе. А потом, может, один из них потянет вниз резинку на пижамных штанах. Или запустит туда дрожащую ладонь. Или сожмет прямо черезь ткань – сначала осторожно, пугливо, а потом, получив в ответ задыхающийся стон – сильнее... «Пусть он», думает Чжэнси и лениво потирается о матрас. Внизу все уже в боевой готовности. Ничего удивительного – вчера у него встал всего лишь оттого, что Цзянь перегнулся через стол и щекотал ему шею листочком, заскучав на биологии. Днище. «Пусть он первый... что-нибудь сделает. Подаст знак. А я отвечу ему, и больше он не станет сомневаться». Ему очень хочется уснуть, чтобы поскорее настало завтра, и в то же время хочется как можно дольше лежать вот так, ощущая тягучую тяжесть внизу живота, и думать, представлять... Если бы кто-нибудь описал ему это чувство, он бы не поверил. Разве может то, что показывают в глупых сопливых сериалах, быть настолько волнующим, настолько настоящим и живым? Неужели все люди испытывают это, когда... «Когда влюбляются», заканчивают он свою мысль, и сердце пропускает удар. Где-то за ребрами тянет и скребет, и еще очень хочется вытащить руку из-под подушки и опустить вниз, просунуть под резинку боксеров. Чжэнси усилием воли запрещает себе это делать. Завтра. Завтра они смогут вместе... На секунду он представляет себе, как будет выглядеть Цзянь, доведенный до предела. Какое у него будет лицо, когда он будет кончать. При мысли об этом пах сводит так остро и сладко, что Чжэнси всерьез сомневается, а переживет ли он вообще лайв-версию. В конце концов усталость и ранний подъем накануне берут свое. Его сны – прямое продолжение вечерних фантазий. Образы ускользают, но чувства пропитывают видения насквозь – всепоглощающие теплота и доверие, желание сделать другому как можно приятнее и самому словить от этого невыразимый прилив наслаждения и любви. Под утро, в тот зыбкий серый час, когда рассвет еще не начался, но ночь уже отступает, Чжэнси почти просыпается от смутного чувства тревоги. Телефон, присоединенный к зарядному устройству, заходится вибрацией, но лежит он на стопке книг экраном вниз, поэтому Чжэнси только хмурит во сне брови, переворачивается в своей одеяльной берлоге на другой бок и продолжает спать. Утром, пока остальные собираются, мама дает старательно кашляющему и шмыгающему совершенно сухим носом Чжэнси градусник. Украдкой потерев металлический носик об одеяло, он со смиренным видом слушает причитания Цзы и извиняющийся тон матери. - Может, нам всем стоит остаться? – предлагает отец, заглядывая в его комнату. – Съездим на следующие выходные. - Нет, что вы! – Амплуа несчастного, но благородного страдальца удается ему на ура. – Бабушка будет ждать. Уже, поди, всего наготовила. А я буду в порядке. - Точно? Точно-точно? Ты не умрешь?! – Сестренка жмется к его боку. - Нет конечно. Это всего лишь небольшая простуда. А если я почувствую себя хуже, то позвоню Цзянь Сюин. - Ты уже совсем взрослый. - Мама смотрит на него с улыбкой и на прощание гладит по волосам. - И когда это произошло? Когда за ними захлопывается дверь, Чжэнси наконец вспоминает о телефоне. Следует сообщить Цзяню, что план удался и ему пора просыпаться и тащить свою задницу сюда. Выходные, полные видеоигр, ужастиков, фаст-фуда и всякого-такого начались, и Чжэнси не собирается тратить впустую ни минуты. Его позапрошлогодний айфон сообщает, что Цзянь уже проснулся, и еще как. 17 пропущенных звонков, последний – в 04:49. 13 новых сообщений. Чувствуя, как тревога сковывает холодом внутренности, Чжэнси открывает окошко беседы в Wechat. 12 сообщений – эмоджи и различные варианты его имени, написанные с тем или иным количеством восклицательных знаков. Его всегда подбешивала манера Цзяня слать сообщения одно за другим, если абонент имел наглость не ответить ему сию же секунду. Последнее – голосовое. Чжэнси нажимает на плей. Чжань СиСи! – частит Цзянь шепотом, но очень отчетливо, как если бы прикрывал телефон рукой. На фоне слышен монотонный шум. Он что, в машине? - Ты, наверно, спишь... Блин, я так хотел, чтобы ты ответил. Блин. В общем, тут вроде как что-то случилось, и нам надо на какое-то время уехать. Я не совсем понял, че за фигня, но брательник Хэ Тяня и этот, второй, разговаривали с мамой и... Кажется, я не смогу прийти к тебе завтра. В смысле. Сегодня. Извини. Блин, я так хотел, я... – Шорох. Отдаленные препирания. Чжэнси показалось, что он узнал звонкий и решительный голос Сюин. – СиСи, извини, мне надо заканчивать. Я позвоню тебе, как только смогу. Извини, извини! Я, наверное, быстро вернусь, и мы тогда точно проведем выходные вместе... Блин, ну почему сейчас, я так ждал... – Снова шорох, чужой грубый бубнеж. - Да отвали, блядь, мудак! Я просто говорю ему, чтобы не волновался! Мне типа и с Чжэнси попрощаться нельзя? Бля, да я же не говорю ему ничего, отдай, не трогай, твою мать! А ну отда... Запись кончилась. Чувствуя кислый привкус страха во рту, Чжэнси остервенего тычет в список контактов и поочередно пробует дозвониться до Цзяня (отключен), Сюин (отключен) и Хэ Тяня (вне действия сети). Потом слушает запись еще раз. И еще. Если бы кто-нибудь сказал ему в то утро, что в ближайшие два года он прослушает последнее голосовое сообщение от Цзяня 379 раз (и что оно на самом деле станет... ну, последним), Чжэнси обозвал бы этого человека больным идиотом. Но этот человек оказался бы прав.