Не забывай меня

За дверью ванной подозрительно тихо. Шань чешет бровь, шмыгает носом и некоторое время пинает ножку кухонного стула. Он же там не... того? Вроде не должен. Мажорчик всегда был с приветом, это каждый подтвердит, но сдвиг у него имелся в основном на покрасоваться и помудачить. Только пропорции варьировались – то в топе было покрасоваться, а мудачизм на минималках, то наоборот. В селфхарме и депрессухе сей индивидуум замечен не был. «Ну, в школе-то, может, и не был», выползает из какой-то жопы левая мысль. «А сейчас-то хуй знает. Ты же не в курсе, где его последние два года носило и что за херня там творилась. И че там у него теперь в голове вообще. Ага?» Шань бросает напинывать стул и совсем было собирается постучать в ванную. Это ужасно тупо, и он ненавидит, когда так делают в фильмах, но... блин, пусть лучше будет тупо, чем «ну почему я не постучал, хотел же! А теперь как отмывать всю эту кровь и куда девать тело?». Однако как раз перед тем, как он делает первый шаг по направлению к двери, оттуда наконец доносится звук воды. Ну и заебок. Остается надеяться, что мажорчик на самом деле полез под душ, а не наполняет себе ванну, чтобы порезать вены. Предоставленный самому себе, Шань тут же принимается расследовать местность. Большой хромированный холодильник пуст. Не в смысле, что в нем нет готовой еды, а только валяются разрозненные ингредиенты разной степени пригодности, вроде бутылки кетчупа, остатков хлеба и одинокой луковицы... Пуст – в смысле, совсем пуст. Такое впечатление, что его только что включили обратно в розетку и с тех пор пока не пользовались. Зато кухонная стойка сплошь и рядом заставлена коробочками из-под лапши и завалена обертками от фаст-фуда. Плесень и мох, выросшие в некоторых из них, выглядят так, будто скоро догонят в развитии хозяина этих апартаментов. Поморщившись, Шань собирается было сгрести всю эту прелесть в мусорное ведро, но то оказывается полным, так что приходится сначала разобраться с ним. В конце концов получается целых три мешка мусора. Из посуды в раковине – только вилки и кружки с высохшими остатками кофе на донышке. С ними он справляется быстро. Воду открывает посильнее, мстительно надеясь, что мажорчика в душе обдаст холодной. Вряд ли, конечно – это вам не их с мамой старенькая квартирка в доме, видавшем прошлый век, где канализация отмачивает такие забавные закидоны. Тут такие фокусы не пройдут. К тому времени, как вода в душе выключается, он уже успевает привести квартиру в относительный порядок. Конечно, есть вещи, с которыми быстро не справишься – к примеру, тонкий слой пыли на всех доступных поверхностях и общее ощущение уныния. Уныние – это вон, смятая в ком подушка на огромной кровати и простыня, которая сползла с одного угла матраса, а никто не заправил. Тут заправляй, не заправляй – осадок останется. Черные мешки с остатками мажорчиковых гастрономических похождений портят впечатление от похорошевшей его усилиями кухни, и Шань решает прогуляться до мусоропровода. Однако едва он берется за ручку входной двери и начинает бренчать ключами, в ванне грохает, падает, и мгновение спустя в проходе нарисовывается Тянь в трусах и с полотенцем на плечах. Лицо странное, с волос капает. Взгляд... дикий. - Я мусор вынести, - осторожно, как припадочному, говорит ему Шань, стараясь не делать резких движений. – Щас вернусь. Хэ Тянь переводит взгляд с его руки на дверной ручке на черные мешки. Из плеч уходит напряженность. Он кивает. - Ты больной, - сообщает ему Шань. Господи, блядь, Иисусе. Когда он, знатно поплутав, возвращается, Хэ уже сидит на диване, держит кружку через рукав свитера и выглядит почти нормально. Непривычное выражение лица никуда не делось, но цвета он уже вроде как нормального, да и голова в помытом состоянии перестает вызывать когнитивный диссонанс. Шань не помнит, чтобы у мажорчика водился такой свитер – синий с белыми ромбами, грубой вязки, хоть, сука, Рождество встречай – а вот треники знакомы, со школы еще. У него тоже такие есть. Немного помявшись, Шань решает, что в рот он имел условности и приличия, и присаживается напротив него прямо на кофейный столик. Закидывает ногу на ногу, некоторое время нервно дергает кедой в воздухе. Мажорчик смотрит на него из-под челки. Во взгляде – ни тебе привычного нахальства, ни провокации, одна настороженность и что-то еще, надрывное и больное. - Ну че зыришь?! – не выдерживает, наконец, Шань. – Из тебя че, клещами типа тянуть? Давай повествуй, по каким ебеням ты два года шароебился. Странно, но его грубый тон мажорчику как-будто заходит. Как вроде того и требовалось. Он отхлебывает из своей кружки и немного отмирает. - Я не шароебился, - говорит он. Голос тот же, что и раньше, что и в этих ебучих записях, и в то же время – повзрослее, поглубже. Аж чуть в хрипотцу. Шань дергает ногой и облизывает губы. - А че ты делал? - Тихо сидел. - Где? - Я... не совсем в курсе. Знаю, что особняк стоял на острове. Мы там все облазили в поисках места, где б ловил мобильный сигнал. - На каком, сука, еще острове?! - Да не знаю я, говорю же! В самолете по дороге туда Цзянь так истерил, как будто его в пыточную везут, а не наоборот, в укрытие. Орал, а как уставал орать – ревел... С нами в пассажирском отсеке летели мама Цзяня и Цю Гэ, и хотя Гэ сам по себе мужик невозмутимый, ты же знаешь И – он и потолок заебет... В общем, ему вкатали успокоительное. Но мы так долго летели, что он успел проснуться обратно, так что не меньше пяти часов. Вот же ебучий пиздабол! Шань сжимает переносицу пальцами и медленно вдыхает и выдыхает. - Тянь, я тебя по-человечески спрашиваю. Ты можешь объяснить, как нормальный человек, как и почему вы пропали на два года, или мне тебе ноги сломать? В глазах напротив мелькнуло нечто, похожее на улыбку. - Ты не изменился. – Губы у мажорчика дрогнули, уголки ползут вверх. – Я... рад. - Хуяд! – Шань непроизвольно дергает ногой. - Давай выкладывай. - Не думаю, что я скажу тебе что-то, что ты еще не понял. – Он снова отпивает из своей кружки. Ставит было ее на колено, но через штаны горячо, и Тянь придерживает ее на подлокотнике дивана. – Отец Цзяня И – очень успешный бизнесмен, но не из тех, чьи рожи печатают на передовицах, а из тех, чьим именем припугивают. Это еще в школе было ясно – разве простой папаша станет приставлять к своему сынку телохранителя? Я-то тогда думал, что он рулит какой-нибудь триадой, но оказалось, что триады для этого человека – начальный, давно пройденый и наскучивший этап. С бухты-барахты к этому хмырю не подъедешь. Даже как он выглядит и сколько ему лет – знает только самая верхушка. Чэн вот, к примеру, работает у него уже несколько лет, зарекомендовал себя и нехило так поднялся, а и то всего лишь несколько раз говорил с ним по телефону. И не факт кстати, что и правда прям напрямую с ним... - Как твой брательник к нему попал-то? Тянь пожимает плечами. - В душе не ебу, да и какая разница? Ему нравится. Зарабатывает хорошо, считай, больше, чем отец. С тех пор, как Цзяня И похитили – помнишь ту историю? Сразу после нее к нему и приставили Цю – там как прорвало. То, что у босса есть сын, которого он уже много лет прячет, стало достоянием общественности. К Цзяню, который и сам о существовании папашки до этого не подозревал, потянулись разные лапы. Большинство их них отсекали на подлете, иногда – едва-едва... И в какой-то момент стало понятно, что дальше так продолжаться не может. Надо было раз и навсегда дать понять неблагожелателям, что тот, кто решил подобраться к боссу через его сына, даже не успеет пожалеть об этом. - И для этого... – Шань слушает, как заговоренный. Даже, кажется, рот приоткрыл. - Да. Надо было на какое-то время заныкать Цзяня И и Цзянь Сюин, чтобы во время разборок им не прилетело рикошетом, а потом, когда все успокоится – вернуть на место. Может, им сделали бы новые паспорта, может, пришлось бы сменить квартиру... Сюин понимала, что несмотря на неудобства, это то, на что следует согласиться ради более спокойного и безопасного будущего. Но никто не ожидал... Никто не думал... Мажорчик как-то совершенно не по-мажорски шмыгает носом. - Знаешь, что самое смешное? – продолжает он, продышавшись. По его роже не скажешь, что сейчас будет охуенный анекдот. – Я ведь сам напросился. Чэн предупредил меня, что им придется на какое-то время забрать Цзяня и велел не волноваться и не разводить муть. А я спросил – можно, мол, с вами? Это ведь ненадолго. Мы хорошо ладим, и ему будет спокойней, если я тоже там буду, а не просто куча угрюмых мужиков в бронежилетах. Каков милаха, а? На самом деле мне, конечно, хотелось приключений. Я думал, что оказавшись в их... штабе, укрытии... перезнакомлюсь там со всякими важными перцами. Зарекомендую себя... Произведу впечатление. Может, и Чэн, поглядев на то, как я во всем секу, наконец станет понемногу воспринимать меня всерьез. А там – чем черт не шутит? – посветит в дела, научит, даже даст какое-нибудь задание... Помню, я даже думал, как будет классно, что я на недельку-другую вот так таинственно исчезну из школы. Представлял, как ты будешь недоумевать, куда я делся. Волноваться... А потом я вернусь, и ты сначала дашь мне в морду, а потом... В общем, я, считай, сам... Шань давно заметил, что ладони у мажорчика подрагивают, а тут дрожь и вовсе переходит в полноценный тремор. В кружке, даром что придерживаемой на подлокотнике, угрожающе плещется. Быстренько вынув ее из скрюченных пальцев, Шань отставляет ее подальше на столик. Чужие пальцы тут же вцепляются в его предплечья, потом переползают на футболку, сгребают в кулак и натягивают. - Два ебаных года! – шипит Тянь ему в лицо. Глаза воспаленные, дыхание сбитое. Шань не знает, но уверен, что сердце у мажорчика сейчас колотится – будь здоров. У него и самого не лучше. – Господин Цзянь пригнал нам лучших учителей, мы оба заочно сдали выпускные экзамены. Кроме нас с Цзянем в том особняке было пять человек. Два года – пять человек, два года – один и тот же дом, одни и те же рожи, никакой связи с внешним миром, ты вообще понимаешь, что это такое? Ты знаешь, какую паническую атаку я словил в аэропорту неделю назад, когда мы прилетели, когда вокруг вдруг оказалось столько людей, чувак в маске задел меня плечом, дети, магазины, пешеходные переходы, я... Блядь, я... Тянь трясется, как припадочный, и все тянет его за футболку. Выглядит он, как человек, на котором озолотится любой психотерапевт, и если по-чесноку, зрелище не так, чтобы архи-приятное. Даже слегка ссыкотное, если прям совсем откровенно. Но Шань с удивлением отмечает, что не чувствует ни страха, ни отвращения, глядя на все эти сопли. «Вот падла, ворот растянет», единственное, что мелькает у него в голове, «любимая же футболка». Поддавшись, он позволяет мажорчику перетянуть себя на диван, и в следующий момент оказывается напрочь оплетен конечностями. Хэ Тянь цепляется за него, как ДиКаприо за доску. Прижимается, как к родному, прячет лицо у него на груди и дышит там, словно перевозбужденный носорог. Шань неловко похлопывает его по острому плечу. Мажорчик в ответ издает совсем уж стремный звук и вжимается лицом ему в шею. Он горячий, как пиздец. Всегда таким был. Не в каком-то пидорском смысле, а в самом прямом – от него жарко, как от кошки. Шань несколько раз шумно сглатывает, проводя в мозгах инспекцию на предмет втемных фраз. Что говорят чуваку, который только что вернулся из изоляции в хуй знает каких ебенях, и решил, что Шань – самая подходящая кандидатура, чтоб об нее сломаться? - Ну-ну, - говорит он и снова трогает плечо, обтянутое белой футболкой. – Ну, типа... Все позади ж, да? Ты теперь дома. Все будет хорошо. Пошли все нахуй. Тянь яростно кивает ему в шею. - Да. Да, я дома. - Судя по подозрительной придушенности голоса, он там снова ревет. – И ты здесь. Ты пришел. Я тебе записывал каждый день... ты слушал? Бля, Шань... Чужая ладонь, до этого тискавшая его за бок, влезает на его грудь, и выше, и осторожно нажимает на щеку. Шань до сих пор не в полной мере вкуривает, реально ли все происходящее или он спит и видит какой-то ебанутый сон, как с ним иногда бывает, если пожрать на ночь, так что реакция у него замедленная. Он шарахается прочь только тогда, когда чужие губы уже успели задеть его. - Охуел! – рявкает он и грубо упирается мажорчику в грудь обеими ладонями, отталкивая. - Только один раз, - лихорадочно шепчет Тянь. Глаза у него больные. – Пожалуйста. Я никому не скажу. Мне очень надо. - Да гребанный боже! У тебя что, до сих пор не прошло? - Что? - Загон этот твой! Ладно в школе, всех цыпочек перетрахал и со скуки номера откалывал, типа ты такой особенный и без предрассудков, а сейчас-то? Публики нету. Хэ Тянь какое-то время смотрит на него так, будто Шань только что залаял. - Ты действительно так думаешь? - А че? Ты, типа, предлагаешь верить, что это всерьез все было? - Шань... - Мажорчик сидит, будто пыльным мешком ударенный, и явно силится сложить слова в предложения. Несколько раз приоткрывает рот и закрывает обратно. – Я... В школе... Не на публику. Не чтоб поржать. Меня так крыло по тебе. Ты и представить себе не можешь. Мозги выносило, даже если ты просто рядом проходил. Мне прям сразу надо было что-то делать, куда-то бежать, как-то привлечь внимание. Я не знал, что делать, как правильно, думал, лучше напором, потому что если бы честно словами, а ты бы оттолкнул... И вот тут, на диване в чужой квартире, высоко-высоко над городом, с горячим телом, прилипшим к боку, Шань наконец понимает, что не так во всей этой ситуации. Это – не Хэ Тянь. Не та самодовольная мразь, которая портила ему жизнь в школе и периодически фигурировала в капец каких стремных снах, про которые не понятно – кошмар это или все-таки порнушка? - Это не ты, - говорит Шань. В памяти услужливо активизируются все сказки про шейпшифтеров, которые он когда-либо слышал. – Ты не Хэ Тянь. Я тебя не знаю. Хэ Тянь издает нерадостный смешок. - Если бы. Самое хреновое в том, что это, – он делает неопределенный жест рукой, - как-раз таки я. Понимаешь? Я не самоуверенный, хорошо одетый парень с модной стрижкой и дорогим одеколоном. Я – не красавчик и всеобщий любимчик без забот и хлопот, который знай купается в обожании окружающих. Это не я ходил по школьным коридорам так, как будто они мне принадлежат, не я со снисхождением принимал знаки внимания от самых красивых девочек в параллели и был примером для подражания для самых крутых парней. Это не я зажимал тебя по углам, нагло приставал и лез целоваться с таким видом, будто имел на это право, не обращая внимания на то, что тебе не нравилось, что тебе так не хотелось. Я – это одиночество, смс вместо обьятий и чеки вместо подарков, я – это кошмары каждую ночь, это мертвый щенок, это золотая кредитная карточка, которой никак не получается купить ни семью, ни дружбу. Я – это ничтожество, которое размазало сразу, как только все пути для искусственного поддержания чувства собственной охуенности оказались отсечены... Я – это как раз то, на что ты сейчас смотришь. - Извини. – Выпрямившись на диване, Тянь решительно трет лицо ладонями, будто стараясь силой прогнать с него признаки слабости. – Вот это дерьмошоу, да? Прости, правда, я думал, справлюсь получше, но оно как-то само. Если хочешь уйти, я тебя понимаю, я бы сам свинт... - Я не люблю, когда меня трогают, - громко перебивает Шань. Мажорчик замирает. - Понял. Больше не повто... - Заткнись. – Шань быстро облизывает губы. – Вообще не дергайся, тихо сиди, лады? - Что... Шань не слушает. Он кладет тяжелую ладонь на чужой загривок, сгребает еще влажные после душа волосы в кулак, и в кой-то веки пробует сам.