Твой удивительный мир

Двадцать один год — это последний рубикон юности. Год абсолютного совершеннолетия, когда осознаёшь, что ещё немного — и на твои плечи ляжет незримая ответственность, растущая с течением лет. Двадцать один — это пьянки, походы по клубам и бессонные ночи; двадцать два — совсем другое. Знаю, возраст ничего не значит, это только числа, но общество так привыкло загонять тебя в какие-то рамки, что порой бессознательно им поддаёшься. Хуже лишь от мысли, что последний год своей юности я безжалостно проебал, потратив это время на страдания по придурку, который явно того не стоил. Нет, тогда он казался мне совершенным, точно как сейчас кажется Джерард (надеюсь, что всё же не кажется). Наши с Уэем странные отношения завязались с пугающей скоростью, но, вопреки ожиданиям, это было не минутным наваждением и, кажется, Джерард в самом деле разглядел во мне что-то особенное. Мне казалось это дико странным, он буквально боготворил меня, словно видел во мне другого человека, а не то убожество, которым я являлся. Я же понял, что начал влюбляться в него гораздо раньше, чем думал, но какая-то часть меня отрицала эти чувства, что-то вроде защитной реакции после болезненного расставания. Что ж, теперь мы точно были вместе, я мог назвать его своим парнем и с уверенностью сказать, что этот человек в самом деле смог покорить моё сердце примерно за неделю. И, наверное, у нас всё должно было быть хорошо, существует же какая-то справедливость? Пожалуй, но меня пугало то, что мы всё ещё принадлежим разным мирам. Нет, пока что это никак не мешало мне каждый вечер помечать его кожу засосами и укусами, постоянно ведущими в постель, но я боялся, что это временно. Я боялся, что однажды всё прекратится, и я больше никогда не усну в кольце его рук, прижимаясь к тёплой груди; больше никогда не услышу, как он жарко шепчет моё имя, практически придавленный моим вспотевшим телом; больше никогда не разбудит меня поцелуем в лоб и не будет лежать со мной до обеда в обнимку (хотя каждый раз мы планируем встать гораздо раньше). Я был слишком не готов его потерять. За неделю мы закинули объявления о поиске Майки и Берта на кучу сайтов, даже написали в газету, но результатов это не принесло. К сожалению, деньги имели свойство заканчиваться, поэтому я одолжил у Рэя гитару и начал стритовать на улицах города. Да, это был не самый эффективный способ дохода, но для временного обитания очень даже подходил. Большим плюсом гитары я считал то, что однажды Джерард уговорил меня сыграть ему, а я исполнил песню, которую написал про него. Сначала я вообще не хотел показывать ему свою музыку, но что-то переклинило от просящего взгляда его прекрасных глаз, и я не сдержался. Сыграл песню, а потом рассказал, что она посвящена ему, и стоит ли говорить, что в тот вечер наши стоны слышал весь квартал? Однажды я притащил ему несколько кассет, купленных на той же барахолке, что располагалась в основном здании. На одной из них была та самая битловская «Blackbird», послушав которую, Джерард уверенно заявил: — Мне больше понравилось то, как пел ты. — Не говори глупости, я совсем не умею петь, — усмехнулся я, ни капли не преувеличивая — я в самом деле считал свой голос довольно слабым и посредственным. Мы сидели на матрасе, а перед нами стоял круглый магнитофон Джерарда. Кассеты, кажется, были затёрты уже до дыр. — Но ты пел только для меня, — он улыбнулся и утянул меня в объятия, после чего мы вместе рухнули на матрас и ещё долго обнимались, молча слушая музыку. Спустя неделю официального начала наших отношений я перестал бояться, что мои чувства обманчивы. Я понял, что до конца готов отдать себя этому человеку, и от этого было только хуже, ведь я не мог залезть в его голову и со стопроцентной уверенностью сказать, что он относится ко мне точно так же. Порой меня мучила паранойя, но я посылал её глубоко в задницу, потому что... Боже, потому что я так сильно люблю его и мне плевать на все дурацкие страхи, пока он рядом со мной.

* * *

Меня всегда поражала способность судьбы вывернуть жизнь наизнанку: сегодня у тебя всё прекрасно, ты наслаждаешься каждой секундой, а на следующий день всё рушится в масштабах ядерного взрыва. Этой ночью Джерард плакал. Он и до этого поддавался тревоге, и я его не винил, это довольно тяжело — держать всё в себе, не имея малейшего представления, где твой брат и близкий друг. Обычно я обнимал его, и он успокаивался, но в этот раз ни объятия, ни ласковые слова помочь не смогли. Он заходился в рыданиях, а его плечи содрогались под моими руками. В итоге я не выдержал и заплакал вместе с ним — беззвучно, просто потому, что не мог ему помочь. Ему было больно, а я чувствовал себя беспомощным предметом мебели, способным лишь молчаливо существовать. — Всё будет хорошо, они в порядке, я уверен, — дрожащим голосом проговорил я, прижимая Джерарда к себе. — Это моя вина, — прошептал он, бездейственно обмякнув в моих руках. — Я не должен был идти тогда за инвертом. — Ты ни в чём не виноват. Отстранившись, я обхватил его лицо руками, заглядывая в заплаканные красные глаза, и большими пальцами вытер слёзы с его щёк. — Моё маленькое перекати-поле, — со слабой улыбкой проговорил Джерард дрожащим голосом и, сократив расстояние между нашими лицами, поцеловал меня. Мы не занимались любовью в эту ночь, а просто заснули в объятиях друг у друга. Джерард лёг сверху и уткнулся носом мне в шею, а я обнял его за талию одной рукой, чтобы второй ещё около двадцати минут перебирать мягкие, слегка сальные пряди, ожидая, когда он спокойно уснёт. Меня сильно тревожило его состояние, я был готов начать молиться, только бы Майки с Бертом уже нашлись. Я думал об этом с самого утра, когда проснулся раньше Джерарда и начал собираться в магазин, чтобы купить нам еды. Я не стал его будить, его ментальное состояние оставляло желать лучшего, так что я решил, что будет уместно дать ему хорошенько выспаться. Однако перед выходом я бросил взгляд на спящее лицо, выглядящее до умиления очаровательно, не выдержал и, подскочив к матрасу, опустился на колени. Я мягко прижался к губам Джерарда, параллельно пригладив растрёпанные волосы, но мой спящий красавец не соизволил проснуться, поэтому я всё же покинул студию, не желая больше тревожить его сон. Если бы я только знал, что произойдёт вскоре, я бы никуда не пошёл, а продолжил лежать на этом неудобном матрасе, прижимаясь к тёплому телу Джерарда. Жаль, что моя интуиция никогда не работала в правильную сторону. Отсчитывая мелочь, я зашёл в минимаркет, где остановился у стеллажа с выпечкой и очень придирчиво принялся изучать цены и вес румяных булочек. Меньше всего я хотел потратить деньги на какое-то дерьмо, которым буду вынужден давиться, так что к покупке продуктов я всегда подходил с огромной ответственностью. В итоге я взял два круассана с ветчиной и сыром и направился к холодильникам с салатами, лежащими в жестяных мармитах, где меня ждал крайне неприятный сюрприз. Наверное, стоило посещать разные магазины, но я правда не думал, что кто-то станет меня искать, поэтому беспечно ходил в один и тот же минимаркет каждый день. Иногда Джерард сопровождал меня, иногда он ходил один, но факт оставался фактом — я появлялся здесь слишком часто. И я правда не думал, что кто-то ищет меня, вроде как мы Берта и Майки, но с другими целями, однако, как выяснилось, всё это время я был в розыске. Я не подозревал об этом, поэтому был крайне шокирован, когда из-за стеллажа в мою сторону двинулись двое амбалов и, быстрее, чем я успел что-либо предпринять, скрутили меня, заставляя выронить круассаны и зажатую в руке мелочь. — Какого дьявола?! — прокричал я, пытаясь вырваться, но крепкие руки прижали меня к витрине холодильника, лишая любой возможности вырваться. — Не рыпайся, — прошелестел мне прямо в ухо низкий голос, а после меня толкнули к выходу, больно сжимая запястья за моей спиной. Люди вокруг откровенно пялились — конечно, когда ещё увидишь подобное шоу? И мне, наверное, дико повезло, когда у входа в магазин мы попали в небольшую толпу, позволившую мне вырваться и затеряться в ней. Растолкав людей, я чуть ли не с ноги распахнул стеклянную дверь и вылетел на улицу. Я бросился через дорогу, чуть не влетел в проезжающую мимо машину и, стараясь не обращать внимания на мат водителя, раздавшийся мне вслед, как можно скорее перебежал проезжую часть. Я хотел было бежать в узкий переулок, надеясь затеряться там, но меня остановил резкий голос за спиной: — Попался, щенок, — с этими словами мой локоть оказался болезненно обхвачен цепкими пальцами, а затем я ощутил внезапное покалывание в области шеи и, повернувшись, успел заметить руку со шприцем, опустившуюся вниз. Меня с силой толкнули на землю, снова заламывая руки, но перед этим я успел удариться лбом о кирпичную кладку, отчего в голове мерзко зазвенело, вынуждая тихо заскулить. Я зажмурился, желая прогнать боль, чувствуя, как меня поднимают и куда-то ведут, словно я был безвольной тряпичной куклой. Перед глазами забегали разноцветные точки, складываясь в хаотичный психоделический пазл, от яркости которого становилось ещё больнее. Наверное, эта боль оказалась последним, что я почувствовал перед тем, как отрубиться.

* * *

Во рту было ужасно сухо, хотелось хорошенько прокашляться, но сил не было даже на это, словно я снова поймал сонный паралич, к счастью, на этот раз без устрашающих видений. С трудом разлепив глаза, я уставился в белый потолок и хотел было встать, но не смог пошевелиться, осознав лишь через пару секунд, что моё тело удерживают крепкие ремни. — Что? — беспомощно вопросил я в пустоту, жмурясь от резкого света, бьющего глаза. Окей, это всё та же лечебница, ясно как божий день, но почему я прикован? Последнее, что я помнил — это то, как Хазлетт потащил меня в кабинет, где хорошенько прошиб током. Неужели он решил продолжить свои пытки, окончательно обезумев от какого-то дурацкого укуса? — Проснулся? — миссис Лемонд, которая, как оказалось, всё это время была в палате, подошла к моей койке и, наклонившись, заглянула мне в лицо. — Что происходит? — жалобно выдавил я, чувствуя волну тревоги, скопившуюся в груди и не дающую свободно дышать. — Чем ты думал, Фрэнки? — она коснулась прохладной ладонью моего лба, словно проверяя температуру, и покачала головой. — Повезло, что тебя не перевели в отдел для буйных, но ты же понимаешь, что теперь за тобой будет усиленный контроль? — Просто потому что я укусил этого придурка? — я возмущённо вытащил глаза, из-за чего миссис Лемонд испуганно отпрянула. — Он оскорблял Кэнди, он... — О, не прикидывайся, — женщина раздражённо нахмурила брови. — Тебе стоит подумать над своим поведением, ты перешёл все границы. Извини, но я больше не стану тебя выгораживать, если подобное повторится. С этими словами она резко развернулась и вышла из палаты, сердито стуча каблуками. Я же растерянно смотрел ей вслед, откровенно не понимая, что же такого я всё-таки сделал, пытаясь выкопать в памяти хоть что-то, соответствующее словам санитарки. Ни черта, я был довольно строптивым парнем и, наверное, излишне противился лечению (болезни, которой у меня нет), но я не делал ничего, за что меня бы стоило обездвижить и отчитывать так, будто я как минимум сбежал. К слову, я был бы не против сбежать, но это было невозможно. К огромному сожалению. Некоторое время я лежал и пялился в потолок, думая о своём поведении, как и велела миссис Лемонд. Я так и не вспомнил ничего такого ужасного, а потом мои мысли прервал звук отворяющейся двери, и я слегка приподнял голову, чтобы увидеть, кого там ещё черти принесли. — Малолетний ублюдок, — сквозь зубы процедил Хазлетт, замерший у порога и сверлящий меня таким гневным взглядом, что всё внутри похолодело от страха. Преодолев расстояние от двери до койки, он навис надо мной, а его глаза чуть ли не молнии метали. Я испуганно уставился на него, а в следующую секунду он наотмашь ударил меня по лицу, да так, что моя голова пошатнулась, а перед глазами поплыли звёзды. — Ты в курсе, что из-за тебя, уродец, с меня три шкуры спустили? — он схватил меня за волосы, резко задирая голову и заставляя смотреть в его разъярённые глаза. — Я не понимаю... — пролепетал я, за что тут же получил звонкую пощёчину. Плакать в моём положении было низко, я не хотел показывать Хазлетту свои эмоции, но слеза всё же потекла по горящей от удара щеке, а я даже не мог вытереть лицо, чтобы скрыть мокрые следы. Я чувствовал себя крайне униженным, слабым — с обтянутыми тугими ремнями мышцами и без возможности сделать хоть что-то, чтобы защитить себя. Хуже было только то, что никто не спешил мне на помощь, я был в полном распоряжении этого садиста, всё ещё прожигающего меня злобным взглядом. Остальной персонал закрыл бы глаза на его выходки, но я бы мог позвонить родителям со стационарного телефона и пожаловаться на неподобающее поведение. Наверное, это тоже было бессмысленно, ведь они считали меня позором семьи и, наверное, только одобрили бы подобные методы. В любом случае я пообещал себе сделать это, как только освобожусь, потому что подобное не лезло уже ни в какие рамки. Но пока я только беззвучно плакал, мечтая перемотать время вперёд и не переживать этот отвратительный эпизод своей жизни, в котором я оказался. Хазлетт ещё некоторое время смотрел мне в лицо, а я сжался ожидая новых ударов и избегая зрительного контакта с ним. Он, однако, лишь неопределённо хмыкнул и, выпрямившись, уже менее разъярённо взглянул на меня сверху вниз. — Это станет тебе уроком, придурок. Поверь, я только начал, — он бросил ещё один брезгливый взгляд в мою сторону и, развернувшись, покинул палату. А я ещё долго терпел растущее в груди тревожное чувство, пока не позволил панической атаке выйти наружу и поглотить меня с головой. Я задыхался, громко рыдая, а слёзы даже не думали останавливаться, словно я попал на круг ада, где вынужден бесконечно страдать. Хотя, быть может, человек, влекущий столь жалкое существование, в самом деле заслуживает чего-то подобного, но я так устал от безпроглядного дерьма, свалившегося на мою голову, что уже потерял веру, будто в моей жизни может произойти хоть что-то хорошее.