Твой удивительный мир

Дни тянулись, словно тугая жвачка, а умереть во сне снова стало моей самой большой мечтой. Возможно, потому, что хотя бы во снах я был счастлив — не искусственно, а так, словно человек, с которым я встречался каждую ночь, был не только в моей голове. Почему-то во снах вся боль, которую я испытывал каждодневно, притуплялась, уступая место более сильным, как оказалось, чувствам. Я думал, хуже моего текущего положения уже и быть не может, но я умудрился влюбиться в парня из собственных снов, в незнакомца, имени которого даже не знал, и это было уже просто смешно. Ну вы подумайте, какая ирония: я, неспособный любить, влюбился в несуществующего человека! Господи, это даже звучит как какая-то шутка, но нет, увы, это моя жизнь. Сначала я надеялся, что это тот парень, что приходил ко мне, но после начал думать, что это была какая-то ошибка или же Джим неудачно пошутил. Я понятия не имел, почему, но человек из моих снов вызывал во мне сильнейшие чувства, хотя я даже толком его лица не видел, он был больше абстрактным, чем явным образом. Я просто испытывал к нему то, что уже не мечтал испытать никогда (и даже во сне), словно это было заложено где-то внутри меня. Думаю, не стоит говорить, что больше всего я теперь боялся перестать видеть эти сны, ведь они хоть как-то помогали мне справиться с утратой. Каждое утро я с огромным сожалением открывал глаза, на автомате умывался, ел и старался хоть чем-то отвлечь себя от гнетущих мыслей. Иногда я заходил в столовую, и сердце болезненно щемило, когда я понимал, что не услышу сейчас ставшую привычной фразу: «эй, поиграем?». Я старался ограждать себя от осознания того, что Кэнди больше нет, но по ночам тихо плакал, радуясь, что Джим не услышит — благодаря препаратам он спал так крепко, что его бы даже война не разбудила. У меня подтвердилась ретроградная амнезия, а ещё присутствовало лёгкое сотрясение мозга, которое удалось вылечить, пока я лежал в закрытой палате, даже не зная, что за таблетки мне пихают, поскольку не особо хотел разговаривать с Хазлеттом, что было взаимно. Иных значительных повреждений не обнаружилось, так что мне прописали профилактические лекарства и велели следить за своим состоянием. Эти доктора поражали своей наивностью: если бы я почувствовал что-то не то, я бы всеми силами скрыл это от них, чтобы позволить своему телу медленно умереть. В один из завтраков я молча жевал рисовую кашу, пялясь в пустоту и размышлял о том, как долго это всё ещё продлится. Бесконечный день сурка, никак не желающий заканчиваться, и лучше бы моя реальная жизнь однажды оказалась сном. Я даже не смог закончить с завтраком, потому что кусок в горло не лез, так что я взял поднос с недоеденной кашей и направился к мойке, чтобы оставить его там. Увы, мне помешал человек, буквально выросший передо мной из-под земли (иначе его внезапное появление я описать не могу). — Давай-ка ты доешь это, — Хазлетт кивнул на поднос в моих руках, угрожающе сверкая глазами. — Не хочу, — бросил я и хотел уже было обойти его, но он резко схватил меня за плечо, вынуждая испуганно замереть. — Решил ослушаться? — усмехнулся мужчина, заглядывая мне в лицо. — Вы не имеете права заставлять меня есть, — я закатил глаза, всеми силами скрывая страх. — Ещё как имею, я навидался изощрённых самоубийц, так что не удивлюсь, если ты решишь заморить себя голодом. — Думаете, мне совсем заняться нечем? — я скептически приподнял одну бровь, но Хазлетт моего ироничного настроя явно не разделял. — Вам прицепиться больше не к чему? — Если ты продолжишь в том же духе, то мне снова придётся тебя хорошенько проучить, — Хазлетт зловеще улыбнулся, а меня выбесил сам факт того, что он пытается мной манипулировать подобными угрозами. — Пошёл к чёрту, — я не удержался и смачно плюнул ему в лицо, о чём тут же пожалел, потому что его улыбка сменилась гневом, и он, вытерев щёку рукавом, грозно двинулся в мою сторону, заставляя пятиться. — Видит бог, ты так нихрена и не понял, — процедил он сквозь зубы и схватил меня за предплечье, из-за чего я выронил поднос. Звон металла, ударившегося о кафельный пол, прошёлся по всей столовой, вынуждая людей, находящихся в помещении, повернуться в нашу сторону. Я крутил головой, испуганным взглядом выискивая хоть кого-то, кто мог бы мне помочь, но зря я вообще на что-то рассчитывал. Вцепившись в мою руку до, наверное, синяка, Хазлетт поволок меня прочь из столовой, на ходу поймав рассерженный взгляд буфетчицы, заметившей рассыпавшуюся по полу кашу и разбитую посуду. — Уберёшь! — рявкнул он ей через всю столовую и дёрнул меня за руку, хотя я уже даже не особо сопротивлялся. Весь страх куда-то испарился, а на его место пришла равнодушная безысходность. Пусть он хоть убьёт меня, я давно об этом мечтаю, а если я всё же выживу, то он меня хотя бы истязает, что, возможно, заглушит душевные страдания. И я совсем не противился, когда Хазлетт тащил меня по коридору, но когда он втолкнул меня в уже знакомую дверь, испуганно вздрогнул: слишком яркими были воспоминания о том, как раздирает на части пробивающий тело ток. — Я туда не лягу, — заявил я, уперевшись в руку Хазлетта, толкающую меня к кушетке. — Ты ничему не учишься, может, в этот раз тебе удастся сделать хоть какие-то выводы. Я всё ещё продолжал упираться, надеясь растянуть время, будто кто-то пришёл бы мне на помощь. Тогда Хазлетт ударил меня в живот, заставляя согнуться пополам и хотел было насильно тащить к кушетке, но я из последних сил наступил на его ногу, планируя вообще-то отдавить её и, воспользовавшись замешательством санитара, сбежать. Но на деле я лишь разозлил его, поэтому следующий удар пришёлся мне по лицу. Перед тем, как Хазлетт всё же поволок сдавшегося меня к кушетке, я ощутил металлический привкус крови во рту, запоздало осознав, что у меня разбита губа, и страдальчески простонал. Разъярённый взгляд склонившегося надо мной человека, пристёгивающего тугие ремни, заставил меня опустить веки, только бы его не видеть. Не открывая глаз, я слегка вздрогнул, когда моего лба коснулись металлические диски, смазанные холодной вязкой субстанцией, и зажмурился сильнее, надеясь, что это закончится как можно скорее. Удар оказался болезненнее, чем я помнил. Мышцы словно вытягивало в тонкие нити, прижимая к кушетке, весь мой опорно-двигательный аппарат будто сжался до молекулы и одновременно разросся до масштабов вселенной. Меня сковало железными цепями, впивающимися не в кожу — в мясо — и не дающими даже вздрогнуть от боли, даже вскрикнуть, потому что горло онемело вместе с остальными частями тела. Но среди этой нескончаемой боли, запускающей сковывающие вибрации по организму, я услышал его голос. А потом увидел ярко-алый, взорвавшийся перед моими глазами, словно кровавый фонтан, но складывающийся в одну картину: рваные красные пятна, покрывающие бледную кожу, острый нос, чуть приоткрытые тонкие мягкие губы и глаза — я прежде видел такие только у кошек. Зелёные, с золотисто-карими крапинками, обрамлённые густыми ресницами, смотрящие прямо в душу. Странно, что зрачки были круглые, а не по-кошачьи вытянутые, но всё-таки не позволяли отвести от них взгляд, гипнотизируя. Красные пряди непослушным облаком развевались вокруг лица, сливаясь с пятнами, что покрывали кожу. Я так чётко видел его лицо, словно рвущееся ко мне сквозь пелену боли и алой дымки, я слышал его голос, но не мог различить слов, ведь в голове крутилось только одно: я не сразу расслышал, это слово заполняло мой слух, точно белый шум, но, осознав, что это за слово, клянусь, я заново научился дышать. Не просто слово. Имя. Джерард. Длинные ресницы медленно опустились, он протянул ко мне руку, покрытую красной краской и улыбнулся так ласково, что внутри всё задрожало, и виной тому был не ток. А потом я открыл глаза, всё ещё пребывая в пелене кроваво-красного тумана. — Посмеешь рассказать кому-то, и я сделаю всё, чтобы испортить тебе жизнь, — раздался голос Хазлетта где-то далеко-далеко. — Уж поверь, я запросто смогу это устроить. Я ничего не ответил, слепо глядя в потолок и мысленно прокручивая все те картинки, что появились в моей голове буквально за пару секунд. Хазлетт отстёгивал ремни, и я бездумно кивал, слушая его язвительные предупреждения, потому что мне было плевать, что он там говорит, да и не мог я на его словах сосредоточиться. Он вёл меня по коридору, а я покорно молчал, чем вызывал даже несколько удивлённые взгляды в свою сторону. Моя же голова была забита совсем другим, и я позволил себе провалиться в эти новые воспоминания, появившиеся после удара, как только зашёл в свою палату и опустился на кровать. Джерард. Мой чудесный мальчик из другого мира, за короткое время ставший самым ценным в моей жизни. Я вспомнил всё: и тяжесть тела, облачённого в чёрное платье, на своих коленях в тёмном переулке, и сладковатую манговую водку, и предсказание о человеке с двумя парами крыльев, и то, как Джерард плакал, а я прижимал его к себе, после чего ему становилось легче. Этих картинок было слишком много, и я бы мог подумать, что просто сошёл с ума и придумал себе красочное прошлое, но это правда были не выдумки, это были настоящие воспоминания. Человек из моих снов всё это время был реален, и именно он пришёл тогда в больницу, но так и не заметил мой силуэт в окне. Именно он был последним смыслом моей жизни, и я не по своей воле оставил его совсем одного в этом огромном и чужом для него мире. Где же он теперь? Как же сильно не хватало Кэнди, которая могла бы посоветовать, что делать в такой ситуации. Она бы точно поверила моим словам и поддержала, но сейчас я остался один, так что полагаться мог только на себя. Ложны ли эти воспоминания? На самом деле, думаю, возможно всё, но я почти уверен, что это происходило на самом деле. Появилось ли во мне желание жить? Боже, сложно сказать, но если бы он был рядом... От этой мысли в груди разлилось приятное тепло, а после мой разум внезапно возродил уже иного рода картинки: я опираюсь ладонями и коленями о матрас, выгибаюсь в спине, а Джерард поглаживает моё тело, плавно толкаясь, и я чуть ли не рыдаю — не потому, что это настолько охуенный секс (хотя, о боги, ещё какой), а потому, что понимаю, что я люблю его так сильно, что готов отдаться без остатка. Моё лицо, наверное, густо покраснело, во всяком случае я физически ощущал жар своей же кожи, но всё ещё продолжал рыться в собственной голове и вытаскивать наружу воспоминания. Это было странно — совсем недавно я лежал в обнимку с самым замечательным парнем среди всех миров, а теперь... Теперь это было чересчур неожиданно, все эти пробудившиеся чувства, которые я испытывал к человеку из сновидений, так внезапно ожившему. Был ли в этом толк? Он не смог попасть в лечебницу и просто ушёл, прекратил пытаться, словно вообще сделал это для успокоения своей совести... Нет, конечно, нет, о чём я вообще думаю? Джерард меня любит, он сам говорил, что ждал меня почти восемь лет, хоть и не на сто процентов верил в то предсказание. Он... Он меня любит, представляете? Я, если честно, не очень. Спустя какое-то время я начал жалеть о том, что начал всё вспоминать. Джерарда не было рядом, а я даже при большом желании не мог до него добраться. Мы не виделись уже больше недели, что с ним сейчас и как он смог приспособиться к моему миру? Может, нашёл себе кого-то получше и поумнее, чем я? Я бы вот на его месте так и сделал, на что я вообще ему сдался? Идиотские мысли заполняли голову, заставляя её трещать по швам, но теперь я хотя бы не чувствовал себя мёртвым. Я дышал полной грудью, я краснел от ярких воспоминаний, я думал о другом человеке с невероятной нежностью, я... Я любил.

* * *

Всё-таки я позвонил родителям и пожаловался на Хазлетта. Трубку взяла мама, и хотя она выразила возмущение и сочувствие, на этом всё и закончилось. Что ж, она хотя бы не стала говорить, что это нужное мне лечение, я вообще не ожидал и малейшей поддержки, особенно учитывая мой недавний побег. Я старался не думать о Джерарде, потому что подобные мысли должны были порождать хоть какие-то действия, но что я мог поделать, будучи запертым в психиатрической клинике? Вот и выходило, что я нарочно блокировал мысли о возлюбленном, чтобы не расстраиваться лишний раз. Он больше не пытался добраться до меня, и мне было больно от этого факта, но я его понимал. Странно, что я вообще изначально на что-то понадеялся, следовало сразу понять, что я не заслуживаю счастья. Зато теперь в моей груди сидело приятное, хоть и саднящее из-за сложившихся обстоятельств, чувство. — Кто тебя так поколотил? — усмехнулся Джим, глядя на меня из-под одеяла. Он только что проглотил лекарство и, запив водой из жестяной кружки (как в тюрьме — иные нам не давали, чтобы не было возможности разбить и навредить себе или кому-то ещё), готовился ко сну. — А ты как думаешь? — недовольно ответил я вопросом на вопрос, тоже забираясь под одеяло. Свет уже был погашен Джимом, а я даже возмущаться не стал, мне тоже хотелось спать после сегодняшней встряски. — Ха-а-азлетт, — протянул мой сосед и, клянусь, у него на лице заиграла довольная улыбка. Вот же старый чёрт. Смерив его крайне раздражённым взглядом, я отвернулся к своей стене. — Спокойной ночи, Фрэнки, — произнёс Джим, широко зевая и скрипя пружинами койки. — Ага, — ответил я немного недовольно и натянул одеяло до ушей. Через некоторое время раздался громкий храп, и я пожалел, что не уснул раньше соседа, поэтому теперь всеми силами старался абстрагироваться от внешних звуков. За окном медленно шёл снег, укрывая землю пушистым белым пледом, небо заволокли плотные тучи, погода была крайне спокойной. Наверное, поэтому я чересчур перепугался, когда раздался страшный грохот — молния, внезапно ударившая посреди ноября и наверняка расчертившая чёрное небо. Я зажмурился, поэтому не видел, а когда открыл глаза, развернувшись, чтобы бросить взгляд в окно, чуть было не закричал. Сначала я подумал, что уже сплю, иначе как объяснить, что в моей палате оказался Джерард собственной персоной? Он стоял передо мной в полный рост, его виски теперь были сбриты и покрыты короткими каштановыми волосами. Сбоку под глазом был наклеен пластырь, а кисти рук крепко перевязаны не самыми чистыми бинтами. Я пялился на него, не найдя в себе сил сказать хоть слово, а потом он подлетел ко мне, наклоняясь, заставляя инстинктивно отпрянуть и практически впечатывая в стену. Одним коленом он встал на матрас, нависая надо мной, и я всё ещё дрожал от страха, надеясь, что это хотя бы не сонный паралич. Однако, увидев в темноте встревоженный взгляд, я облегчённо выдохнул — настолько родными были эти глаза — но всё ещё продолжал молча смотреть на Джерарда. — Прости, что заставил ждать, — прошептал он, положил ладонь мне на затылок и, притянув к себе, накрыл мои губы нежным поцелуем.