Время войны

В бреду он видел разное. То являлись поочередно мать, старшие братья и потерянные на войне друзья. Они звали его к себе, протягивали руки. Он не желал уходить. Жизнь кипела в нем, горела внутри неугасимым светом. И смерть отступала. Он сам отгонял ее прочь. Когда-нибудь, шептал он едва слышно, я умру. Но не сейчас. Он не был готов сдаться так быстро. И пусть он тосковал по тем, кто ушел от него, он не мог подвести своих людей. Но иногда кошмары менялись. В тех – других – видениях ему чудилось, что он все еще в пылу сражения. Его окружали враги, теснили со всех сторон. Он бился с окружающими его безликими тенями, отважно бросаясь на каждого, кто появится перед ним. Но они смыкали ряды, и он начинал задыхаться. Людская лавина погребала его под собой и, чтобы вырваться прочь, он исторгал из себя, подобно мифическому дракону, целое облако жаркого пламени. Оно охватывало темные враждебные фигуры, и они начинали корчиться в страшных муках и протяжно кричать. Спасаясь от истошных воплей и вони паленой плоти, Мадара сбегал, не разбирая дороги. В ушах звенело от прилива крови, губы пекло от жара, а горло раздирало от мучительного кашля такой силы, что слезились глаза. А потом зрение прояснялось, и он видел одну и ту же картину. Как некто, облаченный в доспехи цветом в темную синь, сражал безжалостной рукой его младшего брата. И бесконечно долго Изуна изломанной куклой падал на окровавленную, озаренную пожаром землю. Тогда Мадара выгибался всем телом, желая немедленно скинуть путы болезни. Даже в дурмане он не перестал осознавать, что бредит, что брат его жив, что никто не убивал его. Боль выкручивала его суставы, бок горел, объятый огнем, и Мадара рвался, сам не ведая, куда. Лишь бы там не было кошмаров. Которые, пусть и не были настоящими, причиняли вполне ощутимую тоску и горечь. В иные же моменты ему становилось легче. Липкий плен недуга отпускал его, и он слышал чужой голос: ласковый, приятный, утоляющий боль лучше любого снадобья. Прохладная ладонь касалась его лба, и он льнул к ней, как котенок к материнскому боку. – Мама? – спрашивал он с надеждой, почти сразу вспоминая, что нет ее. Так давно нет, что он не мог даже представить себе ее лица, как бы не старался. Помнил только, что забрали ее враги. А он отомстил им, выследил каждого, и убил. Но боль никуда не ушла. Она жила внутри отравленной занозой, беспокоя сердце в минуты слабости. Так он узнал, что месть может быть приятной, но страданий она не стирает. Его мать была отомщена, а он остался с дырой в груди. Но если матери больше нет, думал он, если она погибла, кто же тогда бережно заботился о нем? Чьи руки обмывали его тело, лечили его рану, смачивали ему губы водой? Чьей чакрой полнилось его измученное тело? Кто мог поделиться с ним столь сокровенным? Он пытался спросить, но кроме выстраданного «мама» ничего не срывалось с его губ. – Мама, – звал он вновь, и она приходила. Гладила его по волосам, успокаивала нежным шепотом. – Все будет хорошо, – говорила она. – Ты поправишься. Я помогу тебе. Он стискивал пальцами край ее халата, прижимался щекой к прохладному шелку, безмолвно требуя ее постоянного присутствия. Но она и не думала уходить. Когда бы он не очнулся в недолгом проблеске, затуманенном дымкой недавнего сна, она была рядом. Сидела на коленях, склонившись к нему. Держала за руку. Поправляла подушку, чтобы ему было удобнее. Меняла повязку на раненом боку. Однажды даже поцеловала в лоб, а потом дотронулась губами его сомкнутых век. Он ощутил ее аромат: легкий запах лимона, смешанного с горьковатыми травами. От его матери всегда пахло яблоками. И она умерла. – Кто… – прохрипел он. – Тише, – строго сказала она. – Нельзя тебе говорить, упрямый. Когда поправишься, болтай сколько хочешь. А сейчас – молчок. И Мадара впервые в жизни подчинился. Этому голосу, ставшему родным, он доверял. Потому крепче смежил веки и провалился в глубокий сон. Наутро ему стало лучше. Настолько, что он проснулся, когда еще и солнце не взошло. Голова его была ясной. Он пошевелил ногами, осторожно сгибая их в коленях, потом поднял руку и сжал ее в кулак. Раскрыл ладонь, глядя на свои пальцы. Тело вновь его слушалось. Мадара успел соскучиться по этому чувству. Повернув голову, он увидел, что рядом, свившись в клубочек прямо на татами, кто-то лежал. Уперевшись рукой позади себя и приподнявшись, он чуть поморщился. Глухой болью – словно толкнул кто-то – отдало под ребрами. Останется большой шрам, понял он. Ему не повезло повстречаться в бою с самим Сенджу Буцумой. Хоть тот и старик, а силен. Хорошо еще, что Мадару отбили свои. Не дали ему погибнуть. Он помнил это смутно, но чувство глубокой благодарности цвело в его сердце. Всем, кто помог ему, он непременно отплатит по справедливости. А еще он вдруг понял, кто ухаживал за ним все эти дни. Кто поил его, кто неотрывно находился рядом и чьи ласковые руки облегчали его боль. И кого он принял за мать. И кто спит подле него, пренебрегая своей постелью и только потому, что он попросил ее остаться. Его похищенная невеста самоотверженно боролась за него. Преданно ухаживала, хотя имела полное право мстить. Но вместо того, чтобы воткнуть в бок кунай или подлить яд в воду, которой смачивала его губы, она выходила его. Все же не зря его сердце выбрало ее. Хоть что-то в этой жизни он сделал правильно. Взволнованный, он коснулся ее плеча. Вздрогнув, Наруто медленно повернулась к нему, рукой убирая спутанные пряди с лица. Волосы ее совсем растрепались, под глазами залегли круги. Сколько же бессонных ночей она провела, ухаживая за ним, спросил Мадара себя, откровенно любуясь ею. Даже такой – полусонной, уставшей, в измятом халате – она нравилась ему. Нравилась так сильно, что он был готов жениться на ней хоть завтра. – Не вставай, – встревоженно прошептала Наруто, подаваясь к нему. – Ты еще не готов. Кажется, на клинке, ранившем тебя, был яд. Тебе было очень плохо, и ты бредил. – Сейчас мне очень хорошо, – сказал Мадара, не сводя глаз с ее бледного лица. Она волновалась за него, но почему? – Но может стать хуже, – заупрямилась она, ладонями надавив на его плечи. Брови ее смешно сошлись на переносице. От усилия она даже засопела, пытаясь уложить его на постель. Он не поддался. Лишь со смешком обвил ее руками, прижав к своей груди. Она не стала вырываться. И бить его не стала. Только проворчала, что не будет делать ему больно, а то, чего доброго, рана опять откроется. – Ты ведь рядом, – беспечно ответил он. – Сделаешь что-нибудь. – Вот как ты заговорил, – с упреком молвила Наруто. – А я, между прочим, не ирьенин. – Нет, не ирьенин. – Мадара помолчал, глядя поверх ее головы в окно. За ним занималась заря, разводя густую черноту неба золотыми солнечными красками. – Ты гораздо лучше. – Как это понимать? – Наруто завозилась в его руках. Устроилась удобнее, прильнув виском к его плечу. Тепло ее кожи он чувствовал даже через ткань ее одежд. – Ты моя возлюбленная невеста, – с удовольствием произнес он, почти физически ощущая, каким жаром вспыхнули ее щеки. Но она не возразила, не стала отнекиваться, лишь крепче вцепилась в его руку выше локтя. Будто бы даже приняла его слова, а значит, и его выбор. Мадара бросил взгляд за окно. До рассвета оставалось пару часов. Еще можно поспать. Особенно это нужно было Наруто. Усталость словно отпечаталась на ее лице. Даже тело ее казалось вялым. Она двигалась медленно, и говорила хрипло и тихо. Его невеста нуждалась в хорошем отдыхе. Она заслужила его своими неустанными заботами о нем. Улегшись на спину, он увлек ее за собой, подвинувшись на узком футоне. Сам лег так, что половина тела оказалась на полу. Неважно, он и без того слишком долго провалялся в постели. Стыдно будет людям в глаза смотреть. Пусть теперь Наруто как следует отоспится. Он хотел, чтобы ей было удобно лежать рядом с ним. Чтобы она не спешила уйти. Не возражая, она устроилась у него под боком, стараясь не задевать раненого места. Одной рукой обняла его поперек груди, другой сжала его ладонь. Ноги их спутались, а головы коснулись друг друга. Чувство покоя и уюта окутало Мадару. Наконец он ощутил то, чего ему так не хватало. Будто он обрел недостающий кусочек своей жизни. Теперь, подумал он, все будет, как надо. От золотых волос Наруто пахло лимоном и травами. Он вдохнул этот запах, улыбаясь счастливо и покойно. – Ты звал меня мамой, – сказала вдруг Наруто. Дышала она размеренно и тихо. Голос ее уже звучал сонно. – Помню, – отозвался Мадара, губами касаясь шелковых ее прядей. – Спасибо тебе, Наруто. Ты спасла меня. Но этих слов было мало. Он не смог бы выразить все, что чувствовал к ней, даже если бы очень захотел. Слишком много нежности и любви вдруг появилось в его сердце. Оно – непривычное – словно разрывалось в груди. Он мог лишь поклясться перед собой, что будет защищать Наруто до конца своей жизни. Что оградит ее от любых бед. И даст ей все, что она попросит. – Нет, я ни при чем, – слабо запротестовала Наруто. Даже головой покачала. – Да, – прервал он ее. – Спасла. Хотя могла отомстить. Почему не стала? Голос его стал строгим, словно он был учителем, а она – нерадивой ученицей. – Потому что не хотела, – она помолчала чуток. – И потому что решила, что стану твоей женой. Ты доволен? – Я счастлив, – признался Мадара. – Наруто, ты не пожалеешь. А теперь спи. Солнце еще не встало. Она послушно прикрыла глаза, ближе прильнула к нему. Он сжал ее руками, наслаждаясь сладким моментом близости. Так они и уснули – в объятии, разделенном на двоих.