Перерожденная

Элика выкрала у себя полчаса из шести, отведенных перерожденным на сон. Она достала прошитую толстой жилой тетрадь из желтоватых листков, отведенную для самостоятельных занятий, достала тщательно заточенный угольный карандаш и крепко-крепко зажмурилась, заставляя себя создать, придумать себе семью. Образы мамы и папы почему-то казались размытыми, нечеткими. Мама была в длинном платье, как на картинках с благородными дамами, а папа — огромным и сильным, с большущим мечом в руках. Или с топором даже! Еще более крупным и тяжелым. Но ни лиц, ни голосов у родителей не придумывалось. Тогда Элика подумала о сестренке. Теперь-то она знала, что сестренка должна быть как сама Элика, только меньше или больше, чем она. Или даже совсем такая же. Но другая. Как ни старалась она, все равно образ не хотел оживать: у воображаемой сестренки не появлялось ни лица, ни имени, ни голоса. Только грустный вздох раз за разом срывался с губ Элики, когда она думала об этом. И только неровные штрихи выходили из-под карандаша. Это было неправильно, нечестно! Почему перерожденной даже придумать себе счастье нельзя, почему то, что просто так подарено лаборантам и ученым, не может принадлежать и ей хотя бы в мыслях?.. Без особой надежды Элика подумала о брате. О сильном, смелом молодом воине. С мечом — без вариантов, именно меч был в его руках. Образ возник перед глазами, испуганно вскинул взгляд, вглядываясь в ответ в лицо Элики. У него были странные, нечеловеческие треугольные уши, он был одет в доспех и сейчас сидел — точно! — возле камина. Но это был не простой камин, а как бы отдельно дрова и огонь, без каменного домика, который был в кабинете Шулё. Будто бы кто-то разрешил просто так сложить дрова и поджечь их. Элика хмыкнула, но представлять не перестала. Воображаемому брату можно и такое. Карандаш быстро-быстро заплясал по бумаге, вычерчивая невероятный, с каждым штрихом все более родной портрет. У брата была настоящая борода — как у Йозефа, только короткая и очень густая. У ученого она была куцая и редкая, но Йозеф же старенький! А брат — молодой. И у него должна быть темная густая борода. Как же его зовут? Элика закусила кончик карандаша. — Пусть будешь… — пробормотала она. И имя само прозвучало в голове. — Джу! Тебя зовут Джу, мой братик! Элика тихонько засмеялась, уткнувшись лицом в подушку. Нельзя, чтобы лаборантка заметила, что кто-то не спит. Она снова зажмурилась: брат поднялся на ноги — какой же он высокий! — и осторожно, будто боясь Элику, направился в ее сторону. Для придуманного он вел себя удивительно живо. — Кто ты? — спросил Джу. — Я Элика, — мысленно ответила она. — А ты теперь мой братик! — Я не могу быть твоим братиком, девочка, — Джу осторожно сделал еще шаг в ее сторону, но теперь немного расслабился и опустил меч. — Мои родители погибли много лет назад, не оставив мне ни брата, ни сестры. — Разве тебе от этого не грустно? — спросила Элика. Воин Джу задумался. — Ты права. Немного грустно, — согласился он. — Почему бы тебе не стать тогда моим братиком? Раз уж я все равно тебя… «Придумала», — хотела сказать Элика, но за спиной хлопнула дверь, и образ братика мигом померк и растворился. Девочка с головой нырнула под одеяло, пока лаборантка ходила меж многоярусных кроватей перерожденных и заглядывала в лица спящим детям. Она всегда так делала — это значило, что у нее отвратительное настроение. И сейчас она кого-нибудь будет бить. Каждый — Элика это чувствовала — сейчас лежал тихо-тихо, чтобы не навлечь на себя внимание злобной тётки. И в этот раз Элике повезло — лаборантка выбрала шестьдесят пятого, Дикби. Хлюпая носом, он ушел вслед за ней, и вскоре за дверью послышались шлепки и сдавленные крики. В комнате все молчали; соседка с нижнего яруса, Шая, дрожала так, что тряслась вся кровать. «Был бы здесь Джу — он бы ей показал, как обижать маленьких!» В умных книгах, которые перерожденным задавали читать, всегда писали, что обижать слабых — плохо. Это значило, что лаборантка — плохая, потому как перерожденные были определенно очень маленькими и слабыми. А раз она плохая… Элика с наслаждением представила, как меч едва придуманного, но уже любимого брата рассекает ее пополам. Как две половинки лаборантки, словно осколки разбитой тарелки, падают на грязный пол коридора, срастаются обратно и долго-долго просят у Дикби прощения. А она, Элика, держит брата за руку и чувствует, что никто-никто их больше не обидит. Засыпать с этими мыслями было светло и тепло. Особенно когда Дикби, всхлипывая, вернулся в спальню и завозился на своей кровати. Значит, не убила. Значит, все не так уж плохо.