Перерожденная

Элике вкололи что-то белое и вязкое, а сверху наложили тягучие, тошнотворно-тяжелые сонные чары. Она вертела головой, пытаясь уследить за ускользающим миром, за бегущими мимо стенами с деревянной панелью по низу, за белым потолком, плывущим над головой. Она прислушивалась к разговорам лаборантов, которые несли ее по коридору, удерживая под руки, но не понимала ни слова, будто они изъяснялись на каком-то другом, необычном языке. Несколько раз, когда они подошли к лестнице в подвальные лаборатории и когда миновали ее, Элика пыталась вырваться, но даже ей самой собственные движения казались неловкими и почти смешными. Лаборанты, заметив ее старания, рассмеялись — оглушительно, басовито, неестественно громко. Элика зажмурилась; глазам стало влажно, мысли не хотели складываться в последовательность, и вскоре от них осталось только Желание. Мечта. Элика ощутила, что совсем скоро начнется очередной тест, а то и процедуры с электрошоком, и она Мечтала увидеть брата. В последний раз. Конечно, он не придет ее спасти! Он не существует. Измученное сознание с трудом воссоздало картинку сонного лица Джу, который, завернувшись в плащ, беседует с кем-то у дорожного костра. Он заметил ее не сразу, и Элика приложила все усилия, чтобы не потерять его образ раньше, чем достаточно в него поверит. Холодная влага побежала по щекам, но ее тут же грубо утерли шершавой тканью, пропахшей спиртом и гарью. Над ухом снова загудели лаборанты на своем непонимаемом языке, и из-за них почти не слышно было обеспокоенного голоса Джу. Элика сосредоточилась на его словах, разобрала: — Что с тобой? Девочка, что с тобой?.. И образ снова стал безмолвным. Он шевелил губами, тянул к ней руки, но не коснулся и не произнес ни звука. Только туже затягивались на запястьях ремни, кололи подключаемые электроды, вливался под кожу парализующий состав и давили сонные чары. Под локоть резко вошла игла; Элика закричала, но не услышала собственного голоса, она не открыла глаз, зажмурилась еще отчаяннее, чтобы подольше удержать любимый образ, несбыточную мечту. Она чувствовала, что не вернется сегодня в общие спальни. А может, и вообще уже в них не вернется. Чтобы не травить мечтами остальных подопытных. Перерожденные… они так и остались мертвецами для мира. И для лаборантов, и для ученых и магов они не сложнее и не дороже мебели. Или одной из белых мышей, которые пищат в клетках у стен лаборатории. Элика не видела их сейчас, но слышала испуганный писк. Она открыла глаза, но темнота не отступила. Будто бы зрение покинуло ее, и, казалось, следом уйдут остатки сознания, поглощенного паникой. Началась вереница сплошной боли; мышиный писк исчез, и на долгие часы — или дни, или годы? — в мире Элики остался только ее срывающийся голос. Слезы высохли очень скоро и больше не текли, будто бы закончились. И боль нескочаемым потоком обрушивалась на нее раз за разом; легкое покалывание лечебного заклятия и снова лавина боли. Сокрушающей, сминающей, сжигающей заживо. В какой-то момент Элика перестала кричать; теперь она только тяжело дышала. И тогда у самого ее уха раздался голос Йозефа: — Ты ведь будешь хорошей девочкой, Элика? Ты ведь больше не будешь рассказывать небылицы? Элика попыталась мотнуть головой, но, лишившись опоры пут, просто рухнула на носилки. Зрение не хотело возвращаться, мыслить почти не получалось. Голой спины коснулись холодные пальцы лекаря, пронзая колючим лечащим заклятием до самых костей. Элика всхлипнула и провалилась в темноту. Она очнулась от ощущения совершенно лишнего предмета во рту; сухой язык наткнулся на трубку, мигом за этим последовал обыкновенный рвотный рефлекс. Элика закашлялась и повернулась; ее поймали за плечи и вернули на подушку сильные крепкие руки. — Тебе лучше лежать, двадцать девятая, — заботливо проговорила незнакомая лаборантка. Элика открыла глаза — мало-помалу зрение к ней возвращалось, и она поняла, что находится в одной из «личных спален». Туда отправляли после особенно жутких тестов и процедур. Приходить в себя. Регенерировать. Выздоравливать. Элика хотела спросить, сколько она уже тут, но первый же звук так заскреб по горлу, что она закашлялась до слез. Лаборантка терпеливо дождалась конца приступа и протянула ей стакан с водой. — Попей, станет легче. Вода оказалась сладковатой на вкус; мучившая жажда заставила Элику быстро выпить ее всю, залпом, в несколько крупных глотков. Тело придавило ватной слабостью; должно быть, в воде было лекарство. «Ну и пусть, — подумала Элика, — Зато не больно». Она прикрыла глаза под стрекот лаборантки про необходимость восстановиться и вернуться к исследованиям. Незнакомая женщина говорила так благожелательно и вдохновенно, как будто они с Эликой вместе над чем-то работали, на равных, и перерожденные были не лабораторными мышками, а самыми настоящими учеными. Такими же, как Йозеф или Шулё. Элика знала, что это не правда, и знала, что вся благожелательность лаборантки пройдет сразу, как только ее, Элику, «починят». Приведут в надлежащий для работы вид и состояние. Элика вспомнила, как читала в какой-то книге, что самый темный час всегда бывает перед рассветом. Можно сказать, что все это время — сколько его прошло? — было удивительно темным… Возможно, это была самая долгая пытка в ее жизни. Или самая жуткая, что, в сущности, почти одно и то же. А раз так — она заслужила увидеть брата. Хотя бы на чуть-чуть. Она никому о нем больше не расскажет! Никому! Только бы еще разок увидеть… Дыхание девочки замедлилось и почти затихло; она провалилась в тяжелый сон.