Было или не было - нам всё равно

Дверь распахнулась резко, ударилась о стену с такой силой, что её ручка наверняка оставила на ней вмятину. Тяжёлой поступью отец ворвался в дом, разрывая хрупкие нити тишины. Их жилище, всегда казавшееся Владу большим и надёжным, затряслось, похолодело. Он зачем-то придержал дверь и ненадолго замер на пороге, колеблясь. Не лучше ли подняться на второй этаж? При других обстоятельствах он бы раздумывать не стал – поднявшись в комнату, он бы выразил принципиальный протест, оградил бы себя от методов отца, которым тот с каждым годом всё настойчивее пытался его обучить. Это был самый рациональный выход, в лучшем случае он даже мог сработать и сменить цель отцовского гнева. А даже если бы он не сработал, как минимум младшему бы не пришлось наблюдать за этой демонстрацией бессмысленной жестокости. И всё же он замер в нерешительности, а затем шагнул вперёд, поджимая губы от тяжести в груди. Чувство вины отравляло его, медленно стекало вниз, собиралось в груди неприятным комом, делало ноги свинцовыми. Он бы сбежал, если бы это не он указал на воришку в попытке избежать неприятного разговора. Ольгимский-младший был ещё совсем зелен, но не слеп. Он замечал, что далеко не все жили хорошо, видел, сколько детей бегает по улицам города с утра до ночи, в обносках, тощие, с голодными глазами. Его не удивляло то, что некоторые особо проворные из них промышляли воровством, точно так же как не удивляло его то, что некоторые степняки предпочитали бродить по улицам без гроша в кармане, чем работать на них. Таков был мир, и, ходя за отцом хвостом с ранних лет, он успел привыкнуть к разрыву между их семьёй и основной массой людей. Разрыв другого рода стал причиной их напряжённого разговора в саду. Сын не разделял взглядов своего отца, отец не оставлял надежды переубедить сына, и оба они были слишком упрямы, чтобы уступить, даже если оба не хотели продолжать. Воришке просто не повезло проголодаться именно в тот час, залезть именно за яблоками с маминой яблони, в конце концов не повезло родиться с волосами, цвет которых легко бросался в глаза, особенно в те, что постоянно отводят взгляд на кусты за широкой спиной. Желая избавиться от нарастающего давления, мальчик указал на незваного гостя пальцем. Дурак, вот дурак… Уж если кто и мог пострадать гораздо сильнее, так это вор, попавшийся отцу под горячую руку. Стоило отдать должное, этот вор был не из робкого десятка. Даже когда сбежать не удалось, он не прекращал попыток вырваться из крепкой хватки, бился в ней, как птица в силках. Но Большой Влад был во много раз больше и сильнее. По тому, как упирающийся паренёк замирал, было видно, что и его пугали налившиеся кровью глаза. Но даже при этом, даже когда тот тащил его к столу, когда прижал широкой ладонью тощее запястье к твёрдой поверхности, рыжий скалился, шипел какие-то смазанные ругательства, пару раз даже попытался пинаться. Пытался пнуть разъярённого Ольгимского! Запоздалое сожаление снова оцарапало бьющееся в горле сердце. А ведь придержи Влад-младший язык, кто знает, может быть они бы как следует познакомиться. -Тесак, мальчик. – пробасил тем временем Большой Влад, выжидающе протягивая свободную руку. Уточнять не требовалось, его сын прекрасно знал, что тот имел ввиду кухонный топорик, спрятанный в кухонном шкафу. Достаточно далеко от стола. Топорик для разделки мяса... Влад ощутил, как кровь отхлынула от его щёк. -Хватит… - он так хотел, чтобы его голос прозвучал твёрже, но в итоге прохрипел это слово тихо, даже как-то жалобно. Под требовательным взглядом грудная клетка будто сжималась, и дыхание беспорядочно билось в ней, совсем как птица в силках, под тяжелеющим сердцем. Его ноги, казалось, пустили корни, отказывались шевелиться, ровно как он отказывался участвовать в происходящем. Пауза длилась недолго. С тяжёлым вздохом Большой Влад выдвинул ящик под столом, и ножи в нём хищно звякнули. -Ты елозить-то не елозь, Филин. Тебе всех пальцев не жалко? – развернувшись к сыну спиной, Ольгимский-старший впервые обратился к рыжему воришке. Почувствовав, как холодное острие ножа касается тонкой кожи ладони, тот дёрнулся и застыл, широко распахнул глаза и уставился на хозяина Боен со смесью страха и неверия на лице. Россыпь веснушек выделялась особенно ярко на побелевшем как полотно лице. -Хватит!.. – неожиданное осознание побудило стоящего в стороне мальчика сжать кулаки и снова подать голос, уже увереннее. Бога ради, они же были почти одного возраста! Отец никогда не поднимал на него руку за худшие проступки, да, мог рявкнуть, но не более. Что же отличало этого Филина? То, что он не был Ольгимским. – Отец, он уже понял! -Ничего он не понял. – нотки усталости, появившиеся в низком голосе, никак не смягчили угрозы в мутных глазах. – Такие только один язык понимают. Коли украл, заплатишь, чтоб впредь неповадно было. Ему следовало отвернуться, как сделал Филин, едва почувствовав давление лезвия. Может быть Владу даже было бы лучше выбежать ещё до того, как тот взвыл зверем и выгнулся, упираясь второй рукой в край стола. Большой Влад склонился к столу и перенес на тонкую руку больший вес, чтобы удержать её на месте. Специально или нет, он скрыл неприятное зрелище от сына, но был ли смысл? Влад-младший видел, как толстый нож тяжело прорезает палец у самого основания, как лезвие дрожит под рукой, как белая скатерть пропитывается кровью. Гримаса ужаса исказила его лицо, когда он наконец нашёл в себе силы отшагнуть назад и прислониться спиной к стене. Господи, эти крики… Если бы он подал топорик отцу, всё закончилось бы быстрее. Дурак, дурак… Сложно было сказать, как скоро чужой рёв, доносящийся теперь до Влада как через слой ваты, сменился на жалобный скулёж, когда украшенные ссадинами колени подломились, будто ноги больше не смогли выдерживать веса тела. Кажется, отец ещё что-то громко говорил, может быть даже ему, может быть даже и тогда, когда грубо поднял рыжего с колен, дёрнув за перепачканную в крови руку к потолку. Младший Ольгимский смог удержать взгляд на ней чуть меньше секунды. На миг ему показалось, что отец держит за руку большую, безвольно болтающуюся в его хватке куклу, но нет, у кукол не могло быть влажно блестящих глаз, глядящих на окружающих с такой живой, жгучей ненавистью. Как и всегда, никто из них не заметил, когда Она появилась на пороге кухни, но появление Виктории прогнало из комнаты тошнотворное помешательство, как свет фонаря прогоняет тьму. Стоило матери оказаться в поле зрения, отступил заполнивший его голову шок. Грозный Ольгимский-старший замер и замолк, приоткрыв рот и распахнув глаза, будто только сейчас осознав, что сделал. Даже Филин, пускай глядел он на женщину всё так же затравленно, стал выглядеть чуть здоровее. Все они замерли, как будто окаменели под её взглядом. Белая Хозяйка. В один миг Влад-младший полностью осознал, что будет дальше. Конечно мать первым делом бросится к пострадавшему мальчику, приголубит его, обработает рану, отведёт домой. Затем они с отцом будут долго шептаться за закрытыми дверями, после чего она откроет дверь в его комнату и расскажет ему о неприкосновенности тела. Они избавятся от стола, сожгут скатерть и сделают вид, что этого достаточно. Белая Хозяйка споёт свою колыбельную, и город успокоится, забудет о нанесённых ранах, и всем этого будет достаточно. Всем, кроме её первенца. Глядя на мать, он почувствовал, как в жилах его начинает закипать кровь, как она стучит в висках, как горечь обиды обжигает язык. -Убирайся! – выкрикнул он, и все три пары глаз уставились на него. Поймав растерянный взгляд Филина, Влад яростно махнул ему рукой, будто желая с силой отпихнуть его. – Убирайся, идиот! Убирайся отсюда прочь! То ли рыжий не верил в бесконечную доброту Виктории, то ли он ослаб настолько, что был готов последовать любой уверенной команде, да только он действительно будто очнулся, сморгнул с лисьих глаз дымку растерянности. Рванув руку на себя, он наконец высвободился из ослабшей хватки Ольгимского и быстро, словно ветер подхватил его, выпорхнул на передний двор через приоткрытое окно. «Как птица.» - подумал тогда младший, чувствуя, как комната покачивается из стороны в сторону.