The best is yet to come

      Шершень плюхнулся на диван к Розе и скосил на него жалобный вопросительный взгляд. Гитарист тихо вздохнул, убрал из рук кружку с чаем, искренне надеясь, что она в итоге не исполнит сальто-мортале с подлокотника, и похлопал по месту рядом с собой. Шершень еще не привык к их новому статусу, лишь недавно объяснившись с Розой в своих чувствах. Если смотреть на это «объяснение в чувствах» со стороны, было непонятно, кто, кому и в какой момент успел вообще выдать признание, потому что диалог утопал в не особо информативных «блин», «нахрен» и «ю ноу» со стороны Розы, и непонятном гундеже со стороны Шершняги. Главное, что друг другом они были поняты, а остальное не важно.       Тем не менее личное пространство Розы Шершень соблюдал как... ну, что-то в своей жизни он наверняка соблюдал, вот так же и с розиной территорией. Поэтому сначала Роза ловил щенячий взгляд в свою сторону, а потом только Шершняга осмеливался на объятия. Вот и сейчас, получив разрешение, он моментально очутился рядом, обвивая руками талию Розы и утыкаясь ему в шею.       – Ты замерз что ли опять, колдырь, блин? – спросил Роза, снимая с Шершня его очки и вечную шапку и зарываясь рукой в мягкие рыжие волосы. В то время как барабанщик всю химозную херню предпочитал вливать в себя, Роза окислялся лишь снаружи, хренача волосы чем попало и потом удивляясь, какого черта они на ощупь напоминают сено. Поэтому очень ему нравилось, что у Шершня шевелюра такая приятная и пушистая, даже несмотря на эксперименты с плойкой и утюгом. А Шершню что, а Шершню ничего, он от розиных прикосновений как кисель растекался, успевай его только в реальный мир возвращать время от времени, чтобы уж совсем не улетел в своем сознании просторы космоса бороздить.       Как раз из-за этого Шершень в ответ промычал только что-то невразумительное и сильнее прижался, благодарно целуя Розу куда-то в угол челюсти. Гитарист демонстративно цокнул языком, но не смог сдержать теплую улыбку и смущенно отвернулся в сторону.       – Слышь, блин, Шершняга... можешь кой-чего сказать?       Шершень слегка приподнял голову и прищурился.       – А... что?       – Я, блин, че хотел... э-э-э, – от пристального взгляда синих глаз дыхание сперло, но Роза не из пугливых. – Короче, типа, мне интересно... ты когда понял в первый раз, что ты, ну, это самое, в меня, ну, блин, нахрен, того...       Шершень тяжело вздохнул и взгляд опустил.       – Это еще до нашего знакомства было, блин...       – В смысле? – Роза сначала не понял, а потом распахнул глаза. – Погодь, ты че, нахрен, втрескался, еще меня не зная?       – Типа того, блин... ну, ты был такой... – Шершень нервно дернул плечами, – такой красивый и недосягаемый и ваще. И сейчас красивый, только теперь досягаемый вполне, блин... – Роза закатил глаза. Можно было в принципе не сомневаться, что Шершень, как всегда, уж выдаст так выдаст. – Но я же не прогадал? – он приподнял бровь, чуть улыбаясь, и Роза подавился воздухом, потому что такого Шершня хотелось опрокинуть на диван и зацеловывать во все доступное и недоступное до потери сознательности.       – Ну ты капец, нахрен, и отчебучил, блин, Шершняга, – с наигранным возмущением сказал гитарист, попытавшись скрыть, как он на самом деле этой херней польщен до глубины души. Не ему возникать на эту тему, собственно, сам-то он тоже хорош...       – А ты? – раздался резонный вопрос, на который Розе было, конечно, что ответить, но стремался он теперь дико. Потому что Шершень влюбился в какой-то там непонятный идеальный образ, а вот розино сердце было готово к бескомпромиссному заселению Шершнем ровно в ту микросекунду, когда он осознал, что тот припизднутый на всю голову.       Снова протянув исчерпывающее, по его мнению, «э-э-э», Роза неловко потер шею.       – Первую нашу, блин, встречу помнишь? Ну, – Роза нервно усмехнулся, – чем она закончилась, нахрен.       Шершень кивнул, потому что этот круговорот ебаного стыда помнил так кристально чисто, как ничто и никогда.       Он целую вечность собирался с силами, чтобы прийти на один квартирник с Розой. Перед зеркалом часами репетировал... и то не диалог (на такое скорое общение с любовью всей своей не особо длинной жизни он даже не рассчитывал), а просто тренировался сидеть с нормальным выражением лица, чтобы на нем отражалась хоть капля без сомнения присутствующего, но обычно не проявляющего себя интеллекта.       Лицо-то он действительно хорошо натренировал и сидел себе спокойно некоторое время любовался своим кумиром, помирая внутренне каждый раз, когда тот поворачивался в его сторону. Уж очень ему хотелось думать, что взгляд за темными очками направлен именно на него. Только вот в итоге так он себя этими мыслями довел (а воли контролировать что-то кроме мимики уже не было), что импульс срочно привлечь к себе внимание, сотворя самую тупую и бесполезную херню в мире, удержать не смог.       Стоило Розе взять новую бутылку пива, Шершень как долбаный самоубийца рывком наклонился к нему, забрал бутылку из рук и выдал хриплое: «ща открою». Роза успел только челюсть с полом поближе познакомить, прежде чем новоявленный Гудини прислонил бутылку крышкой к глазу.       Естественно, веко он себе об острые края крышки разъебал знатно, но не только потому, что в принципе затея так себе, а потому, что старался как в последний раз, даже когда Роза, осознав коллапс эпических масштабов, пытался остановить его. Все равно не сдавался до последнего. То ли адреналин стер все болевые ощущения, то ли Шершень в принципе был тем еще отморозком, но одумался он только тогда, когда кровь потекла уже по лицу.       Роза тогда крикнул, чтобы скорую вызывали, а сам пытался салфеткой хоть немного кровотечение остановить. Он, блин, весь вечер думал, как этого тихушника растормошить, потому что, ну... интересный кадр, это с первого взгляда видно. А он вон, сам растормошился, да так, что мама не горюй. Тут волей-неволей бояться своих желаний начнешь.       Шершень же сидел в каком-то забытии, ощущая, что он наконец-то в нужных руках, и ничего ему в принципе в этой жизни не надо больше. Он своего добился.       Прибыли санитары, и народ постепенно рассосался в неизвестном направлении, только Роза вместе с ним остался... вот тут Шершень реально чуть не скоропостижнулся. То ли от счастья, то ли от стыда – он уже точно сказать не мог. Роза тем временем трясся весь, как будто это тощее недоразумение от потери крови того и гляди концы отдаст. За руку ледяную схватил бездумно, начал гладить, как будто в последний путь провожает. И пофигу, что в первый раз этого маньячину видит.       – Тебя как звать-то? – спросил он, пока над Шершнем колдовали санитары.       – Шершень...       – А нормальное имя есть у тебя, членистоногое, нахрен?       – Яков...       Роза приподнял брови и покачал головой.       – Понял, принял, Шершень так Шершень. И чем ты, нахрен, по жизни занимаешься, кроме как пиво, блин, глазом открываешь, виртуоз хренов? – задал вопрос гитарист, а Шершень с наскоро наложенной санитарами повязкой вдруг пронзительно посмотрел единственным целым глазом сначала на свою ладонь, которую Роза сжимал все крепче, а потом и на самого Розу, и издал какой-то предсмертный хрип.       – На барабанах... немного играю, – наконец ответил он сдавленно. Роза, кажется, всерьез этой информацией заинтересовался и неосознанно подался еще ближе, чем заставил Шершня вздрогнуть. – Но только не так, блин, херово, как открываю пиво.       Когда на всю комнату раздался розин заливистый смех, Шершень понял, что пропал окончательно. Когда Шершень сам улыбнулся уголком губ, красуясь наполовину перебинтованным, заляпанным кровью и в то же время бледным, как полотно лицом, тут и Роза окончательно осознал, что никуда теперь этот рыжий бесяра от него не денется.       Справка о барабанах еще как пригодилась по итогу.       – Р-роз, – вынырнул Шершень из их общих воспоминаний и потер шрам на правом веке. – Ты что, реально, блин, после этого...       – Понял, что если, блин, отпущу такую бедень от себя – никогда себе, нахрен, не прощу, – тихо сказал Роза, целуя его в макушку. – Но я же не прогадал, м?