Выбор Меча

      Чаща леса за несколько месяцев стала для дроу родной. Сырая, сумрачная, плодородная и кишевшая жизнью, она щедро поила и кормила, оберегала от острых лучей солнечного света. По пути женщина приметила пару грибных мест и пять птичьих гнёзд. Разорять дома было плохо, но дроу никогда не забирала все яйца. Перепела жили ближе к полям, но их мясо было удивительно нежным и вкусным, так птицы хорошо нагуливали жирок, несмотря на пугливость. Фазаны попахивали и были более жилистыми. В один из силков Малагурра попал совсем молодой кролик и отчаянно там бился. Дроу выпутала бедолагу и отпустила: готовить такого — больше возни. Она улыбнулась, глядя, как зверёк исчез в зарослях с завидной прытью. Странно, но головная боль тут же ушла из висков. Чэссен не любила убивать. Всякий раз, уходя на охоту, женщина испытывала такое состояние, словно заболевала. Она мастерски владела арбалетом, но с каждой выпущенной стрелой внутри дроу обрывался нерв. Три месяца назад Чэссе удалось подстрелить косулю. Ей с сыном надолго хватило, хоть и пришлось повозиться: дроу не умела свежевать. Коза — не кролик, и на запах крови могли прийти хищники. Но зато жили сытно какое-то время.       Эльфийка прислушалась: тишина звенела и предупреждала. Чэсса научилась слышать лес и быть начеку. Сейчас нужно было стать в разы осторожнее. Дроу вынула арбалет. Где-то в высоких, плотно сомкнутых кронах даже ветер замер, прекратив считать листья, как скрупулезный ростовщик. Уже через пару шагов из чащи донёсся треск, словно шёл огонь. Чэссен заметалась взглядом в поисках убежища, но кругом были лишь деревья. На одно из них ей удалось влезть. Кусты разнесло вдребезги — так стремительно выскочил дикий кабан, утыканный стрелами, как ёж. Очевидно, матёрый зверь был слишком жирным для коротких арбалетных болтов. Стрелы лишь разбудили в свинье безумную ярость. Подслеповатые глаза налились кровью, огромное длинное рыло нервно вздрагивало, мерзкий надсадный визг оглушал. Животное было по-настоящему опасно в таком состоянии, и дроу поблагодарила небо, что смогла взобраться повыше со своей порченной ногой. Чэсса погладила дерево по шершавой коже-коре. Внизу бесновался кабан, он, конечно же, почуял дроу, но не мог разобраться, где скрылся враг. Зверь ломал кусты, взрывал пятаком землю, бился о стволы так, что сыпались мелкие ветки. Пару раз кабан протаранил дерево Чэссы, она сильнее вцепилась в своего спасителя. Кто мог в охотничьем азарте совершить такую глупость — ранить дикого кабана? Может, хотели отпугнуть, но зверь оказался старым и многоопытным — обидчика не прощал и теперь вымещал ярость на деревьях. Неведомая сила заставила кабана задрать рыло и посмотреть наверх. Он увидел маленькую дроу, снова сипло завизжал и набросился на ствол с утроенной силой, будто в него вселился бес. У Чэссы начала затекать и болеть нога, пот струился по виску, она не могла даже предположить, как отвлечь кабана. Где были нерадивые охотники? Или сами были радёшеньки, что бесноватая свинья убежала? Кабан ударил с другой стороны, Чэссен чуть не разжала руки, вскрикнула. Её вопль звонким эхом затерялся между деревьями. Зверь начал быстро подрывать ясень у корней, земля летела из-под грязного рыла и клыков. Чэсса похолодела: кабан не собирался уходить не отомстив. Соседнее дерево было вроде бы близко, но с больной ногой прыжок для дроу мог стать роковым. Кабан ударил, ясень шатнуло, леди Чэссен еле сдержала крик.       — Кто здесь? — Из чащи вышел большой сильный человек с двуручным мечом, который он с лёгкостью сжимал в одной руке. Кабан со свирепым хрюканьем рванул на воина. Эдар Голдензак таких смельчаков разделал на отбивные немало за свою жизнь, просто зверь уже ослеп от ярости и тщетных попыток достать женщину. Воин ловко отскочил и ткнул мечом в бок свинье. Чащу насквозь пронзил истошный визг. Но раненый кабан не ретировался, остатки сознания растворила боль. Пара бессмысленных атак стоила животному ещё двух смертельных ударов, кровь пачкала траву, из пасти рвался хрип. Шатаясь, кабан двинулся в кусты, но не дойдя, рухнул тяжёлым мешком на землю, в конвульсиях дёргая задней ногой.       — Прыгай! — коротко приказал человек, протягивая руки, Чэсса просто разжала свои, покорно глядя мужчине в глаза. Такого дроу от себя не ожидала, видимо, сказались страх, напряжение и усталость. Эдар поймал женщину, которая оказалась лёгкой, как ребёнок, и осторожно поставил на землю.       — Напугалась? — Он изумился её хрупкости. — Долго там держалась? Мой отец с гостями подстрелил это чудище. Я так и знал, что надо найти раненого кабана.       — Благодарю вас, сэр! — Дроу покачнулась.       — Ранена? — Мужчина встревоженно осмотрел её. Таких он ещё не видел: полная изящества цветка, удивительно выточенная маленькая женщина приковывала взгляд навсегда. Серебряные волосы хоть и были заплетены в косы, но стать и рубиновые глаза выдавали высокое происхождение. В лице же было столько благородства, а черты были столь красивы, что сын герцога изумился.       — Рана давно зажила, осталась хромота, сэр.       — Леди заблудилась?       — Давно уже не леди. — Чэссен была удивлена поведением такого грубого на вид человека.       — Герцог Эдар Голдензак к вашим услугам.       — Чэссен Хальдирра.       — Вас стоит проводить до горы, леди.       Дроу покачала головой, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить своё положение беглянки. Эдару не хотелось уходить, хотя он видел замешательство женщины.       — Идёт война, милорд. И дроу ваши противники. У вас нет враждебности ко мне? — тихо спросила Чэсса. От её печального голоса у Эдара заныло сердце.       — Нет такой войны, где я бы смог убить женщину.       — Вы плохо знаете коварство и бессердечие дроу! Я дойду сама, благодарю за спасение. — Чэсса хотела развернуться и уйти, но тяжёлая рука легла на плечо.       — Ваша охота сорвалась, леди? Могу я помочь и поделиться добычей?       Женщина растерялась — отказываться от еды было неразумно в её ситуации.       — Только не убегай! — Большой человек быстро скрылся из виду, а когда вернулся, то нёс два роскошных шмата освежёванной оленины, которая с трудом поместилась в сумку дроу. Рубиновые глаза наполнились слезами, Эдару показалось, что они покатятся, как капельки алой крови, и был заворожён. Обнять и укрыть от всего мира… Руки потянулись сами. Сжали на правах сильного мужчины и завоевателя. Чэсса тихо ахнула, оттолкнула.       — Леди замужем… — Догадка ожгла кнутом вдоль хребта, Эдар отступил. — Я повёл себя недопустимо! Простите… — он чуть поклонился, Чэсса кивнула и, хромая, пошла назад, молясь, чтобы человек не двинулся следом. В его глазах она увидела страсть, поднимающуюся из глубины. А мужское вожделение быстро заглушает разум. Эдар с сожалением смотрел на изломанную увечьем походку, а так бы шла, не касаясь земли. Летела бы пёрышком. Но даже хромота не изменила первого впечатления. Прекрасная тёмная фея запечаталась в сердце человека, сын герцога жарко выдохнул.       — Леди… могу я… что-нибудь сделать для вас? — крикнул Эдар ей вослед.       — Забудьте меня! — эхом долетел немедленный ответ и осколками надежды рассыпался в траве.       Бранд проснулся за полдень. В голове тут же загудел рой мыслей, будто неустанные шмели над полем с медоносами. Но сначала мечник возблагодарил тех, кто позволил ему побыть в царстве Морфея подольше, и умелые руки врачевателя — рана не беспокоила, и сон был крепким.       В шатёр заглянул Эккли и, просияв, как начищенный медный таз, внёс поздний завтрак. При виде юноши Бранд чуть улыбнулся: Эккли изо всех сил прятал смущение, деловито прибираясь в палатке.       — Подкрепитесь, сэр, и я позову врача на перевязку.       — А сам? — Бранд не делал даже движения в его сторону. Эккли уже мнилось, что вчерашние объятия и поцелуй были мороком бессовестных фей.       — Что это вам, шутки?! — Слуга так и встал посреди шатра. — Если бы на вас всё заживало как на собаке, было бы, конечно, проще, но…       — Как это герцог позволил мне так долго проваляться? — спросил Бранд, резко меняя направление разговора, хотя простоватое возмущение Эккли забавляло. Невыспавшийся, изволновавшийся вихрастый парень был тёплым, как домашний очаг.       — Спасибо милорду Эдару, он всех подбил на перепелиную охоту.       — А милорда Эдара предупредил ты?       — Эмм… — Бранд медленно потянул парня на себя. Тот вздрогнул, томя выдох на губах, широко раскрывая глаза.       — Спасибо, мальчик. Я этого не заслуживаю.       — Позвольте уж… мне решать… — Губы мягко сомкнулись. Этот поцелуй отличался от давешнего, Эккли знал, сколько продлится искренняя благодарность — пару секунд, но это было его время.       — Зови нашего коновала! — проворчал Бранд с усмешкой, храня за внешним спокойствием целый ворох неразложенных по полкам мыслей. Эккли умчал. А мечник доел свежую лепёшку с сыром и запил молоком, которое очень любил. Бритт всё время усмехался по этому случаю, мол, с груди не насосался? Бранд отвечал, что у него не было дойной кормилицы, а вкуса молока матери не помнит. Белая жидкость насыщала и без хлеба, а хлеб делала вкуснее.       Дориан был чем-то крайне озабочен, по-стариковски жевал нижнюю губу и смотрел мимо мечника. Бранд не лез с расспросами, ему хватало своих дум. Лекарь остался доволен раной, это было видно по движению кустистых бровей, сменил мазь и повязку.       — Дайте себе покой ещё на одни сутки, мастер Бранд. Мой вам совет. Тогда за вас я буду спокоен.       — Я не принадлежу себе, — ответил мечник, надевая рубашку.       — Передайте герцогу мою просьбу. Он не настолько расточителен! — Старик нахмурился и покачал головой. Все вояки одинаковые, война бродит в их крови, и они не могут найти себе занятие в мирное время, не видят себя вне сражений.       Малагурр после дневного отдыха выбрался из их домика и поспешил на тренировочную площадку в лагерь людей. Потом с охоты вернётся мама, и нужно будет ей помочь с готовкой, да и просто поговорить. Он занял свой излюбленный наблюдательный пост на выступе горы, покрытым мягкой травой и кудрявым кустарником. Оттуда арена была как на ладони. Мечники сражались, оттачивая своё мастерство, а Малагурр с лёгкой завистью смотрел на поединки. Особенно его поражали бои на тяжёлых двуручных мечах, казалось, воины вот-вот изрубят друг друга, ребёнок аж сжимался от такой мощи и гулкого звона, словно били молотом по наковальне. Малагурр смотрел на свои тонкие руки и ноги — будут ли они достаточно сильны хотя бы для простого меча? Мама учила его меткой стрельбе из арбалета, но тот, как зачарованный, смотрел на блестящие острые клинки.       Сзади на плечи легли руки, задумавшийся Малаг чуть вздрогнул.       — Ты? Не подходи так тихо! — пробурчал ребёнок, ведь трусом он себя не считал.       Аметистовые глаза шально засверкали из-под глубокого капюшона серого плаща. Демон сел рядом, скрестив ноги, и протянул Малагурру огромное жёлтое яблоко. Маленький дроу его тут же припрятал и вновь приклеился взглядом к мечникам.       — Расскажи! — нетерпеливо попросил взрослый. Слова из дроу было лишний раз не вытянуть, но слушать Малага он любил.       — Нечего мне рассказать. Ах да! Мы нашли труп на реке. Мама сказала это Тень, наёмный убийца из Подземного города дроу. Ты знаешь таких убийц?       Демон покачал головой.       — Пока не ходите к реке! — резко сказал он.       Малагурр молча сглотнул: странный дроу вырос однажды перед ним как из-под земли, рассматривал, как диковинку, а потом показал хорошее грибное место. Часто, бродя по лесу, ребёнок ощущал присутствие бродяги где-то рядом. Иногда он выходил к Малагурру, спрашивал очень коротко и слушал. От скуки ребёнок охотно и бесхитростно выбалтывал всё, что случилось с ним и мамой, про Дориана, про свои мечты научиться фехтовать.       — Хочешь научиться убивать? — спросил дроу.       — Защищаться! Мы же с мамой живём одни. — Странное дело, но Малагурр страха к дроу не испытывал, хотя всем своим существом подозревал, что лесной незнакомец — воин, каких поискать.       Так они и сидели на горном выступе: мужчина и мальчик, наблюдая один поединок за другим. Дроу чаще косился на Малага, усмехаясь его детской восторженности.       — Нравится?       — Да! Да! — У ребёнка блестели глаза и румянились щёки. Демон снова смотрел на людей. Он видел кучу огрехов и недостаточно отточенных движений. Люди были довольно ленивы в мирное время. Неистово тренирующихся были единицы.       — Смотри, какой он сильный! — Малагурр тянул дроу за руку, чтобы показать очередного великана с двуручным мечом.       — Двадцать вздохов, и его нет, — говорил Демон, смотря маленькому дроу в глаза.       — Да кто ж против него выйдет? Только если горный тролль или медведь! — строптиво шептал Малагурр.       — Я.       И всё равно ребёнок не боялся дроу, просто считал его хвастуном и изгоем, таким же, как и они с мамой. Уходил лесной незнакомец так же неслышно. Не друг, не враг.        Сейчас дроу просто сверлил Малагурра взглядом.       — Хочешь, покажу чудо? — Маленький дроу живо обернулся и улыбнулся, кивнув.       Эккли убирал сор из палатки герцога, когда вошёл сам Голдензак. Охота развеяла и возбудила Бритта, глаза его пресыщенно сияли, а движения стали удивительно легки, словно с плеч плащом спала тяжесть привычных забот. Герцог жадно и много пил. Вода в кувшинчике была свежей и прохладной настолько в меру, что хотелось выдохнуть благодарность заботливому слуге. Эккли подскочил, ловко отстегнул плащ, пояс с тяжёлым мечом, снял грудной доспех. Герцог не мешал, ощущал на себе умелые руки, настолько добрые и теплые, что трудно было не поверить в искренность и преданность человека. Парень прибрал всё снятое по местам, принёс ещё питьевой воды.       — Ужинать будете здесь, милорд, в компании с Лесным Королём? — осведомился Эккли в поклоне, потом поднял глаза.       — Да, и я уже распорядился. Прислуживать тут не нужно. До завтра ты свободен, — Бритт прищурился — что в этом безродыше менялось? Он уже не выглядел безобидным, как уж, даже голову поднимал по-иному. Да и не было у Эккли присущего челяди раболепия, словно это он сам выбирал, кому служить.       Бритт надвинулся на парня, вдохнул по-звериному сладковатый запах сухой кожи, гладкой, золотистой, без прыщей и угрей. Эккли отпрянул больше от неожиданности, чем от страха.       — От меня воняет, милорд? — быстро и недоумённо спросил парень.       — Ты не пахнешь слугой, мальчик.       — Это плохо, милорд? Надо боровом смердеть, что ли? — У входа застыл Бранд. Эккли сморгнул и, схватив деревянное ведро, поспешил уйти из палатки.       Бритт приподнял бровь, потом подозвал, осмотрел повязку.       — Как охота, милорд?       — Удалась. Сегодня поедим жаркое из кролей и перепелов. — Герцог сел в тяжёлое кресло, покрытое для мягкости волчьей шкурой. Кресло Бранда осталось в замке. Бритт шлёпнул по широкому подлокотнику. Мечник с усмешкой присел.       — Зачем вы взъелись на слугу, милорд? Он хороший послушный мальчишка.       — Влюблённый в тебя по уши, — проворчал Бритт, полукровка рассмеялся.       Герцог опёрся на его бедро локтём, не хотелось сейчас думать о раздражающих вещах. Бритт вдруг представил, что они в каминном зале дворца, и он — не камень. Бранд в своём кресле читает истрёпанный томик стихов, цитируя самые романтичные строки, зная, как герцог ненавидит книжки. В очаге уютно потрескивают поленья, и зевают на полу огромные волкодавы.       Всё однажды случается в первый раз… Раздосадованный насмешками Бритт подходит, выхватывает книгу и уже хочет швырнуть её в камин, но… мечник отнимает резким молниеносным движением, смотрит в багровеющее лицо герцога.       В поцелуе нет ничего нежного, они вонзаются друг в друга, Бритт почти кусает, не умея ласкаться, а Бранд спал с теми женщинами, которым поцелуи были не особо нужны. Поэтому они жестоко расправляются со своими губами и вынутыми из глубины странными чувствами. И надо бы оттолкнуть заносчивого мечника, а руки начинают крепко и жадно обнимать поясницу и спину. Лёгкий, гибкий, опасный хищник не острит больше, замирает в руках, что не надели ошейник, и смотрит в глаза. Сейчас усмиряется жестокий герцог, ещё не до конца осознавший, что ладони его выглаживают длинную костлявую спину, а не девичий стан. Жар из груди смещается вниз, достигая чресл, возбуждая совершенно молниеносно. Бритт такого раньше не испытывал, такого голода и желания, и поздно вспоминать, что церковь не одобряет мужеложства. Бранд — не жеманное напудренное создание с пухлыми губами, выползающее из будуара хозяина. Это сильный волевой человек, мужчина, не умеющий проигрывать. Это меч, который может ранить… но мечник спокоен, даже не напряжён. Он знает цену первому поцелую — это проявление слабости герцога Голдензака, о которой знать теперь будет только он один.       А постель… Нет, до второго шага — целая вечность.       Бритт почувствовал губы мечника на своём затылке и поднял голову.       — Не в Эккли дело, милорд. — Синие глаза приблизились. — Вы наконец-то устали от войны. Так давайте её закончим поскорее?       — Да!       Бранд с ленивой медлительностью покинул подлокотник за секунду до того, как в шатёр вошли эльфы. Мечник отвесил поклон, а Лесной Король отчего-то покраснел. Герцог переключился на гостей, отпуская Бранда взмахом руки.       В воздухе витали запахи жареных жирных перепелов и нежного кроличьего рагу, но они почему-то не возбуждали аппетит Эккли, а раздражали до тошноты. Сегодня парень отчётливо осознал, что герцог видит его насквозь. Все его чувства к мастеру мечей оказались на большой ладони Голдензака. У Эккли загорелось лицо от стыда и тревоги. Юноша метнулся глазами в поисках воды и рванул к конюшням, зная, что там точно есть трёхдневный запас в чистых дубовых бочках.       У самых стойл колени его торопливых ног подломились, Эккли осел на землю и обнял себя за плечи, как в детстве, когда хотелось простого согревающего кольца рук. Ему надо быть осторожнее, не подставить Бранда и не усугубить гнев герцога. И нельзя жалеть себя, ведь он ещё не получил плетей! Эккли поднял глаза к молчаливым высоким небесам. Надо умыться и попить.       Сзади накрыла тень, рот залепила стальная ладонь, вторая нажала на шею. Мысль шальной бабочкой трепыхнулась в голове Эккли, он ахнул и провалился в спасительную темноту, где уже не было ледяного ужаса и непонимания.       Демон вытер со щёк человека несколько брызнувших из-под век слезинок. Усмехнулся. Осознание приходит не безболезненно. А воробышек был очень неглуп и сердечен. Как бы сердце выдержало и не разорвалось. Эльф легко забросил человека на каменное плечо и исчез, даже не потревожив лошадей в стойлах.