Выбор Меча

      Тэб хорошо видел в Подземелье, но к этой проникающей вязкой тьме глаза всегда привыкали с трудом. Он лежал на плотной, мягко пружинящей от глубинных сквозняков паутине. От падения вниз дроу отключился ненадолго, зная, что его поймают и узнают.       — Я давно выпал из рук, Ллос.       Огромная тёмная глыба рядом шевельнулась, заворочалась, сотрясая зыбкую поверхность паутины, коснулась волосатой членистой лапой груди. Тэб погладил жуткую конечность и, садясь, влез рукой в кабаньи кишки. Поморщившись, дроу задрал голову. Выбираться из бездны будет долго и муторно, когда Ллос сыта, может не потащить его на спине к выходу.       Тэб потянулся. Он устал сегодня, но это того стоило. Бранд бросил меч и впервые подумал дальше, чем на десять шагов сражения. Человек и не был глуп, но очень зависим от руки — мало жил. Тэб подозревал, что сегодняшний выбор Бранд сделал не просто так. Особо ничего не имея, выбираешь путь рядом с кем-то, кто имеет многое. Это разумно. Но тут и таится ловушка: начинаешь терять выбор, перестаешь желать, ведь получая кров и еду, должен служить беспрекословно. А Бранд спорил! Их перепалки с герцогом всегда забавны и остры. И когда Бритт заносит руку для затрещины, его мрачные глаза проясняются, а мечник не сводит с него своих.       Тэб растёр шею и плечи. Паучиха толкалась и настойчиво всучивала кусок мяса, но дроу не обращал внимания. Раздосадованная, что её забота не востребована, Ллос зашипела. Тэб погладил её выше насаженного блестящими глазами пучка и взял угощение. Откусил кусок и вернул остальное паучихе. Жевал через силу, радуясь, что достался козлёнок, а не кабан. Дроу мутило, но сей ритуал их сильно сближал.       Тэб думал. Это стало любимым занятием после ограничения языка. А как известно, постоянно размышляя, можно пробраться в такие логические дебри, о каких и не помышляешь. Чэссен теперь станет настоящей матерью для сына, а не блёклой тенью, гладящей по ночам и готовящей еду. Не будет слабой и неуверенной из-за тёмных суеверий и лживых богов. Тэб о своей матери не знал ничего, было забавно наблюдать, как о нём печётся паучиха. Вопрос «почему не прикончила?» уже не заботил давно. Смерть — награда, которую надо заслужить, а жизнь — сложнейшее испытание. У людей всё было наоборот: они боялись смерти, цепляясь за жизнь, в результате, наплодив страхи, в них же и жили. Дроу однажды вообще отказались от света, а потом просто отвыкли от него. Адинафейн никогда не вызывал уважения как повелитель. Тэб выскальзывал из рук, пока принц не осознал, что берсерк может быть неуправляем. Демона едва не убили, пришлось чуть склониться. Умереть, не узнав так много — обидно и скучно. А Безумный принц задумал войну как развлечение. Тэб зевнул.       Ллос завернула остатки жуткого пиршества в коконы, обработав мясо своим секретом, чтобы не стухло. Потом паучиха забросила дроу себе на бородавчатую спину и стремительно полезла наверх. Тэб еле держался за жёсткие остины, коленями сжимая бока твари. Не добравшись совсем немного, она замерла у края разлома — хоть и тусклый, но свет вокруг храма страшил паучиху. Тэб вылез сам, заглянув на прощание в пучок блестящих глаз. Каким его видела Ллос? Что ощущала за эти короткие встречи? Но если скучала и раз за разом помогала выбираться из бездны, значит, безмозглой не была. Отчасти паучиха подходила под понятие опальной Богини и Ткачихи Хаоса.       Тэб вынул из схрона куртку и меч и усталой рысью поспешил в Подземный город. Ничего хорошего он по возвращении не ждал. Демона не было дома трое суток, Адинафейн был достаточно разогрет, чтобы снести берсерку с плеч башку или скормить живьём своим полуслепым тварям, похожим на росомах. В любом случае — смерти нет. Есть выбор сделать шаг вперёд или назад!       Жаль, он израсходовал все слова на сегодня и не сможет позлить охранника у ворот…       Тэб иногда вздрагивал от звука своего голоса — забывал, как звучит. Зато много говорил во сне: с Малагурром, прячась в тёмных лесных зарослях, играя с Ллос в ее владениях, сражаясь и шутя на реке с Брандом или огрызаясь с Адинафейном…       Но от одного голоса Демона вело по-особенному — как от понюшки дурман-травы: Тэб слабел! Демону хотелось заткнуть рот говорящему до момента, как обмякнуть и… растечься безмолвной патокой — много слов, много чувств! Дважды Тэб успевал сделать это. Но голос не умолкал!       Госпоже Чэссен и её сыну ставили отдельную двухслойную палатку. За всем придирчиво следил Эдар предательски невыспавшимися глазами. Малагурр играл с огромными собаками герцога. Лохматые волкодавы радостно носили палку, валились на спины, ластились, словно позабыв про зверский угрюмый нрав. По лагерю разносился звонкий детский смех, в пику суровому военному времени. У взрослых светлели лица, легчало на душе. Бритт признавал, что такая разрядка случилась вовремя и к месту. А ещё герцог видел глаза сына и как он смотрел на хрупкую усталую эльфийку. Так его брат смотрел на Эдарин. Так смотрел на Бранда большеглазый тихий Эккли. Так никто никогда не смотрел на милорда Бритта фон Голдензака. Словно однажды и навсегда ему было отказано в любви. Бритт не обесценивал это чувство, но никогда не напарывался на него всем сердцем. Не знал его… Пока однажды не увидел сражающегося Бранда, и тот остался в глазах герцога.       Дориан, бормоча сухими губами ругательства, «подшивал» рану мечника, сушил сочащуюся сукровицу и качал головой. Но лицо старика сияло от плохо скрываемого удовлетворения: Чэссен с сыном забрали из леса в лагерь, да ещё на каких правах!       Эккли тихонько зевал в уголке, его настойчиво клонило в сон, но слуга ждал, пока освободится Бранд.       Милорд вошёл, как и положено хозяину, внезапно. Поднял руку, отменяя ненужные церемонии, в последнее время его всё равно ни в грош не ставили. Эккли чуть не упал под лавку оттого, что не указали на выход. Бритт обратился к обоим нарушителям.       — Вы ушли с первыми сумерками! Куда? — коротко спросил герцог.       — Искать госпожу, конечно. Домик пустовал, а её саму пытались насильно вернуть в Подземье.       — Адинафейн?       — Нет. Родственники. Её ребёнка пророчили в жертву паучьей твари. — Бранд поморщился, ибо лекарь кольнул особенно больно.       — Отбили девчонку. Значит, за ней вернутся? — нахмурился герцог, ему не хватало только неистовых фанатиков Ллос.       — Нет, милорд! Если желания госпожи Хальдирра и вашего сына совпадут, сюда никто из дроу не сунется. Чэссен добровольно лишилась всего, что имела в Подземье: положения, титула и семьи, в обмен на волю выбора.       Бритт кивнул, чуть касаясь взглядом обнажённой золотистой кожи в белых росчерках шрамов. А хотелось рукой… по щеке… до горла, ощутить движение острого кадыка… потом по груди, жёстко задев сосок… до живота… куда уже дошла волна чувственной судороги. Ещё — заглянуть в тёмно-синие глаза, ловя в них немой спокойный ответ… Бритт чуть вздрогнул, уплыв в свои мысли, он себя обезоружил. Теперь трое мужчин смотрели на герцога с особым вниманием.       — Тебе по нраву выбор моего сына, мастер Бранд? — хрипло спросил Голдензак, чтобы развеять неловкую паузу.       — Я разве имею право указывать герцогу, кого вести в своё сердце или постель? — Бранд прищурился.       — Ты его друг, который мог дать совет.       — Не в этом случае, милорд. Посмотрите на Эдара, он не будет слушать ничьих советов.       — Так влюблён?       — Безусловно так. Вы собираетесь вмешаться, милорд? — Мечник чуть прикусил губу, готовый сейчас же просить Голдензака одуматься, но герцог не ответил. Он никогда так наглухо не закрывался от Бранда. Ещё и Дориан возится с раной дольше обычного, не позволяя подойти к Бритту!       — Лесной Король сегодня уехал домой до самого поединка. Он привезёт своих лучших воинов.       — И? — Бранд тщетно ловил мрачный взгляд герцога, хотелось заорать его имя, вытряхнуть из странного стылого состояния, объяснить, что Эдар его не предал, а влюбился. Это случается, когда дети вырастают. И Эдар не обязан повторять судьбу отца и матери…       Дориан незаметно сжал руку Бранда и покачал головой: не сейчас, не трогай… Мечник выдохнул. Эккли тоже.       Бритт крутанулся на месте и покинул палатку Бранда, чтобы не выпустить накопившиеся досаду и гнев при лишних свидетелях. Мечник разглядел первый дым над вулканом.       — Он, несомненно, справится, мастер Бранд. И пусть герцог делает это в одиночку, раз на то его воля, — произнёс Дориан. — Вам следует лечь спать. И не вздумайте отпустить от себя Эккли. Сейчас вы его защита. Или я за столько лет плохо узнал нрав нашего господина. Переждите грозу вместе.       — Вот же чёрт… — Бранд нахмурился.       Его устои шатало.       Грозовой тучей он пролетел мимо Эдара и вассалов с их вечной кучей вопросов. Необходимо укрыться сейчас от всех. Никому не показать своего смятения. Пожилому слуге, который возился около шатра сотников, Бритт велел принести мяса и кувшин крепкого вина. Бывалый старик не болтал и не переспрашивал, исполнил всё довольно резво и накрыл на стол. Герцог читал свиток, но монетку слуге бросил. Тот словил и тут же припрятал в поясе. Откланялся по движению руки господина.       Бритт налил первый кубок. Густое тёмно-красное вино поцеловало края, и пришлось отпивать большим глотком. Нарезанное кусочками мясо таяло во рту, но есть перехотелось, а напиться — напротив. Бритт не одобрял запой в военное время, но сейчас его накрывало, и герцог не мог продышаться. Второй кубок просто улетел в разгорячённую глотку.       Картинка всплыла сама собой…       Уютно трещал камин. Эдарин улыбалась. Сидела, чесала тёмные локоны у зеркала туалетного столика, горделиво крутила головой и покусывала губы. Красивая влюблённая женщина готовилась ко сну, вспоминая хороший день. Герцог вошёл и грузно сел на кровать, начиная сбивать тяжёлые сапоги. Мокрые грязные волкодавы, распространяя неприятный запах псины, разлеглись у огня. Эдарин убрала роскошные волосы под чепец, стараясь не обращать внимания на вонь собак и обычное плохое настроение мужа. Но заговорить требовал долг и этикет.       — Добрый вечер, супруг мой. Удачной ли была поездка в Озброк?       — Скверной! — рыкнул муж. — Пошёл дождь, и дороги превратились в грязное месиво. Там меня встретили неподобающим образом.       — Я сожалею, супруг мой! — она приняла из его рук тяжёлую, пропитанную дождём куртку, несмотря на то что была уже в ночной сорочке. Бритт вдохнул приятный аромат чистого тела под тонкой тканью. Свиньёй герцог не был: он удалился в ванную, обмылся тёплой водой с помощью старательного слуги. Пока тот вытирал большое тело Бритта, Голдензак через губу поинтересовался, чем занималась герцогиня. Слуга без всякого умысла простодушно выболтал, что госпожа Эдарин делала всё, как обычно, а брат его сиятельства, господин Йен, ни на минутку её не оставлял. Взгляд Бритта потемнел…       Герцог бросил тело в нагретую постель. Эдарин не гасила свечей до момента, как муж пожелает спокойной ночи. Женщина покорно ждала своей участи. Почувствовав руку Бритта на груди, вздрогнула. Это была не ласка, а ощупывание. После страстного, нежно-неистового Йена Эдарин всё острее понимала разницу. Не спасало даже уважение к мужу. Бритт и не пытался приобнять, шепнуть доброе согревающее слово. Он наваливался сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить своей тяжестью, а ей оставалось лишь раздвинуть ноги. Герцогини в постели не существовало, лишь физиологическое холодное соитие. Бритт никогда не замечал, что жена достаточно не увлажнена, он входил грубо, насухую. А сейчас, дождавшись первого жалобного стона, сдавленно рычал:       — Под ним ты стонешь слаще!       Кусал в шею или плечо от нищеты чувств, а не от страсти, срывался на бешеный темп, раня нежное лоно до трещинок. Не познав другого мужчину, герцогиня бы просто терпела, пока муж содрогнётся и обильно кончит. Эдарин закрывала глаза и думала о Йене, и эти мысли спасали и очищали. Йен всегда покрывал поцелуями всё её тело, находя те местечки, где одно лишь прикосновение губ походило на взрыв. Женщина исходила счастливыми криками и влагой задолго до первого толчка. Бритт был крупнее брата, и Эдарин принимала Йена легче. Нежный любовник умело подключал пальцы и губы, унося страстную женщину до седьмых облаков. Такой герцогиня себя не знала и, впервые испытав оргазм, решила, что умирает, получив божью кару за супружескую измену. Но Эдарин вернулась из сладкого судорожного кокона, а над ней сияли счастливые глаза возлюбленного.       Теперь эти глаза спасали её, когда Бритт совершал последние глубокие толчки, награждая шлепками по округлому бедру. Она не знала, как сильно муж мечтал сдавить её беззащитное тонкое горло… Бритт всё видел и всё понимал, ненавидел себя и её бесчувственную покорность. Только так он мог удержать жену, чтобы там, под закрытыми наглухо веками, герцогиня не убегала в объятия другого. Их не научили любить, а самим учиться не было времени и необходимости — нельзя желать того, о чём не ведаешь. К тому же он сам принял решение призвать в их постель Йена.       Ей хотелось закричать, что больно, что хватит, что она…       Бритт кончал и скатывался с жены, поправляя штаны. Засыпал герцог быстро и крепко. У Эдарин появлялась возможность тихонько сползти с кровати и привести себя в порядок. У неё была тёплая вода, кусочки мягкой ткани и мазь. Саднило не только лоно, но и душа. Она не думала о святотатстве, нет, не желала смерти мужу, не хотела наложить на себя руки — герцогиня начинала мечтать. И улыбка возвращалась на бледное лицо, Эдарин с ней и ложилась назад, хотя быстрые ноги хотели бежать далеко-далеко. И лишь уважение к супругу, впитанное едва ли не с молоком матери, взращённое воспитанием и устоями, удерживало от отчаяния. Йен же смог зажечь на небе Эдарин самые яркие звёзды — звёзды любви…       Бритт вытряс в рот последние хмельные капли из кубка и окинул палатку мутным взглядом, что полз сонной осенней мухой, цепляясь за все расплывающиеся предметы… Вино оказалось очень крепким. Герцог даже не пытался встать на ноги.       …Эдарин быстро подошла к нему, окутывая теплом тела и запахом чистоты, мягко отобрала кубок, прижала к груди тяжёлую голову. Он обнял до хруста, цепляясь жадно и неистово, как утопающий. Хотел прохрипеть, что сожалеет, но слова стали колючим комом в горле. Гордость всегда на страже, даже в пьяном бреду. Бритт прорычал невнятное, тыкаясь губами в подвздошную, в живот, трезвясь тем, что это была не вина их, а несчастье. Его обняли крепче, не по-женски…       — Кто ты? — пробормотал герцог, фокусируя взгляд. Тонкая фигура раздалась в плечах, стала выше и крепче.       — Тот, кого ты выбрал сам, милорд…       Бранд бережно тянет на себя — сильный, спокойный, несгибаемый.       — Сколько ж ты влил в себя, Рука моя? — голос шелестит, словно через слои воды… или дождя.       Бритт обнимает и, как недавно ласкал глазами, теперь ведёт чуть дрожащей ладонью. Тёмно-синие глаза смотрят глубже и пристальнее. Бранд не терпит касание, а впитывает, укладывает на кровать, убегая из-под руки, чтобы раздеть.       И раздеться…       Как и он сам, его кожа на ощупь жаркая. И она очень тонкая. Бранду раньше казалось, что Бритт непробиваем, как парусина — надо постараться, чтобы прорвать. А тут под скользящей ладонью обозначаются пульсирующие голубые вены, проступает лепка мышц. Плотное обнажённое тело вздрагивает, словно Бранд не гладит, а понемногу сдирает кожу. Грудная клетка медленным вдохом наполняется до краев, потом — судорожный выдох, и следом герцог испускает болезненный стон. Не хочет, чтобы видели, насколько он сейчас уязвим? Бранд ртом накрывает пересохшие губы, чуть смачивая их языком, не рискуя углубить поцелуй и окончательно сорвать горячечное дыхание. Кладёт ладонь на взрывающуюся грудь, перетекает ласками на шею и ключицы — успокаивает, зовёт. И Бритт возвращается, его выбрасывает из наваждения, сведённые судорогой мышцы чуть расслабляются, перестают метаться под веками глаза.       Вокруг поясницы Бранда обвиваются тяжёлые руки.       — Зачем ты здесь? — голос герцога хрипит, он перебирается рукой на бедро мечника, ощущая его и чувствуя своё возбуждение в крепко притёршихся чреслах.       — Спасать тебя или себя — выбирай, милорд. Залпом или глотками? — Бранд почти лежит на герцоге, давая понять — ближе уже некуда.       Бритт жадно хватает усмехающийся рот своим хмельным, мечник выдыхает и добирается руками до лица, чтобы вытереть крупные капли пота с висков.       Сейчас Бранд всплывает и тянет герцога за собой, отвечая в поцелуе движением языка, запирая удивление в глазах Бритта.       Оно плещется вином или виной? Замирают оба, покусывая губы, потираясь носами, начинают хрипловато рычать. Бритт снова пьянеет, но на этот раз мысли не унесут его далеко, а останутся тут, где молодое мужское тело так близко. А грех так сладок!       Взгляд Бритта темнеет.       — Я думаю… как быстро изольюсь от твоей руки, милорд? — Губы у самого уха распаляют, на груди Бранда почти нет волос, а внизу живота завитки удивительно мягкие и светлые. Бритт касается пальцами головки члена внезапного любовника, опускает глаза, чтобы видеть, как подрагивает напряжённая плоть, прижатая к животу, как выступает на верхушке тягучая роса… Бранд упирается лбом в плечо герцога, двигает коротко бёдрами — растирает свою влагу о его ладонь. Бритт не выдерживает, обжимает оба их ствола не очень умело, насухую, жадно, и дыхание испаряется с губ, настолько оно жаркое.       Мечник закидывается со стоном от острого ощущения, и уже совсем нетерпеливо толкается в руку герцога. С хрустом сдвигаются земные плиты… Бранд накрывает руку господина своей, дерзко отбирая право вести, тихо, шипя, ругается и широко облизывает ладонь. Не то чтобы он был мастером игры на флейте, но ноты знает. Пары резких движений скользких от слюны пальцев достаточно, чтобы Бранду кончить, а следом — мучительно разрядить своего герцога.       — Этого хватит, чтобы нам сгореть в аду, милорд? — Мечник хотел встать, но Голдензак не позволил, обнял, укладывая назад на плечо. — Или ад мы ещё не заслужили?       — Давай сгорим чуть позже, сегодня у меня голова трещит.       — Не мудрено. — Бранд потянулся. — Как хорошо, когда обе головы герцога решают всё… Ох!       Бритт навалился сверху внезапно.       — Одна из голов вполне вправе занять один говорливый рот!       — Пусть поднакопит мыслей, и, может, рот откроется, чтобы внимательно послушать и глубоко внять…       — Невыносим… — Бритт начал целовать, Бранд запустил пальцы в густые чёрные волосы.       — Не наказывай больше никого, меня тебе достаточно, милорд. — Взгляд его стал серьёзен. — Я один способен выдержать твой гнев и твою любовь.       Бритт резко приподнялся на локтях.       — А задница не затрещит, мастер меча? — герцог недобро прищурился и движением бёдер заставил Бранда раздвинуть ноги.       — На всё воля божья, милорд. Вы же не пожалеете на неё плетей?       Бритт встал с ложа, чуть пошатываясь, и жадно выпил полкувшина воды. В любовных утехах герцог не был искушён. Лаик давно его не интересовала, а пугливые молодые служанки, которым он наскоро задирал юбки — все на одно лицо и ощущение. Сейчас, с Брандом, он впервые почувствовал высвобождение страсти и саму страсть, а ей было плевать на пол и положение. С Брандом герцог делал то, что услаждало их обоих. Об этом его светлость имел предчувствие после многих часов, проведённых вдвоём, а теперь получил подтверждение. И ещё Бритт понял, что более никого не пустит в свою постель.       Бранд приподнял голову с подушки.       — Я посплю здесь, милорд?       — А ты собрался куда-то? — герцог хмуро оглянулся. — Спи, я тоже прилягу.       — Как бы ваше светлейшее «прилягу» не стоило бы мне…       Бритт лёг, укрыл их одеялом и запечатал висок мечника поцелуем.       — Не говори, будто пришёл ради остальных. Ты за этим здесь.       Бранд повернулся спиной, Бритт обнял так, чтобы не зацепить повязку. «Рука — выбор Меча!» Сейчас пальцы герцога чуть шевелились на груди мечника, и засыпал Бритт очень быстро, словно берёг каждую секунду отдыха.       Эдар, забежавший было к отцу в шатёр, выскочил с той же резвостью. Охранник решил, что герцог лютует, и замер в ожидании приказа.       — Никого не пускайте к милорду! — Эдар смахнул пот со лба. — Если не хотите потерять честь, стоять тут в карауле.       Воин вытянулся в струнку.       — Как долго мне никого не пускать, милорд Эдар? — страшным шёпотом произнёс он. — Долго они собрались отдыхать? — Наследник замер, как вкопанный, забыв какие-либо слова. Тот, кто давно служил в личной охране герцога, знал больше, чем родной сын. Но выставить себя дураком Эдар не мог.       — Дайте им часа три, а потом…       — Сообщить об ужине? — охранник понимающе подмигнул. — Привычное дело!       Эдар покачал головой и рассеянно глянул в сторону шатра. Эта связь не то, чем можно было трепать на ветру. Бранду не было нужды говорить своему другу о желаниях его отца, а вот влюблённый мальчишка мог серьёзно пострадать. Стало очевидным, почему Бритт испепелял взглядом Эккли.       — Бедняга! — губы молодого герцога шевельнулись. — Отцу ты не соперник, да ты, верно, и сам уже понял.       — А что понял? — Эдар чуть не налетел на Малагурра, жующего кусок хлеба с ветчиной. Мальца уже баловали все, кому не лень, а слуги на готовке еды и подавно. Эдар потрепал ребёнка по голове.       — Идём, вырежу тебе деревянного человечка. Хочешь?       — Мама спросила, хочу ли я, чтобы ты стал моим отцом, — малыш широко улыбнулся. — Я сказал, что очень. И это даже без деревянного человечка.       — Ты меня несказанно порадовал! — Эдар подхватил Малагурра и усадил на шею. — Ты уж теперь присматривай за мной?       — Да, я это хорошо умею! — заверил довольный малыш.