Выбор Меча

      Эккли начинал привыкать, что день и ночь сменяются слишком быстро, а из-за ночных бдений и тревог выспаться — невозможно. Вот и сейчас слугу разбудил резкий крик какой-то птицы или лесного кота, полоснул по ушам в некрепкой фазе сна, когда любой шорох кажется грохотом. Эккли сел на лежанке, протирая глаза, и понял, что опять один. Бранд ожидаемо исчез, укрыв шерстяным одеялом. Тело ломило, словно Эккли поколотили, голова была странно пустой: ни одной толковой мысли. А раньше были? Парень спустил длинные ноги на землю, нащупал драную разбитую обувку. Надо к зиме думать, как разжиться сапогами потеплее и курткой с меховым подбоем. Заношенное старьё у Эккли припрятано, но подклад у куртки вытерся, а подошва на обуви протёрлась до дыр, и парень замучился её чинить. Пора перестать мечтать и начать думать, как пристроить свой тощий зад к постоянному хозяину, пока не залютовала зима. Эта уставшая прятаться по углам сознания мысль, выскочив вдруг, высосала остатки сил.       Эккли вышел из шатра с пустыми глазами в объятия гаснущего вечера и просто пошёл вперёд. Он не видел, как от деревьев отделились трое мужчин с каменными лицами. Эккли словно лишился всех чувств, особенно — самосохранения. Он ускорял шаг, слегка спотыкаясь о выступающие из земли камни и корни. Те, кто шли за ним, ступали ровно, зная, что нагонят рано или поздно. Всегда найдутся люди, что не побрезгуют выполнить грязную работу, или у них, как и у Эккли, просто не будет возможности отказаться.       Парень пришёл в себя от грубого окрика почти в самом конце горной тропинки, по которой они спускались к реке. Эккли сморгнул наваждение, беспомощно осмотрелся. Из-под каждой ветки и куста равнодушно смотрели сумерки, притихло лесное зверьё, и даже запахи разнотравья сошли на нет, лишь ярко горчила полынь. Эккли окружили. Он и знал их, и не знал. Незапоминающиеся бородатые лица сливались в одно, в безмолвную массу, что просто ела и сражалась по приказу. Они могли смотреть вечно бегущему Эккли вслед, зубоскаля и роняя пошлости, как плевки, напиваться после боя и драться за нехитрую добычу или кусок послаще.       Один из окруживших, высокий и костлявый, крепко приподнял лицо парня за подбородок.       — Чистенький какой! Ну уж не обессудь. Не пришёлся ты по вкусу нашему сотнику.       Эккли приоткрыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но его оглушил сильный удар в скулу, сбивающий на землю. Дальше в ход пошли тяжёлые сапоги, парень прикрыл лицо и сжался, но били знаючи. Эккли забыл, как кричать, да и понял, что бесполезно. От лагеря он отошёл далеко. В следующую секунду пнули в бок, рёбра взорвались болью, губы парня разомкнул глухой стон.       — Погодите-ка, так быстро забьём до смерти. А попробовать, за что ж большеглазого привечают в высоких шатрах? — гнусаво предложил солдафон с ужасным шрамом на лице, остальные переглянулись.       Темнота с земли проползла в их глаза, их руками потянулась к застывшему от ужаса Эккли. Его поставили на колени, держа за волосы, хлестали по щекам, пока не открылся рот.       — Укусишь — выбью зубы! Постараешься — убьём быстро! — предупредил подсевший от похоти голос.       В рот Эккли толкнулись грязные пальцы, ощупали язык до самого корня.       — Хорошая глотка — глубоко возьмёт! — хохотнули глухо, или все звуки для Эккли начали сливаться в гул, в который превратилась эта ночь и весь мир.       — Дайте я первый насажу, пусть попробует удой простого люда, а не взбитые герцогские сливки, — теперь заржали все трое в голос, — задница, правда, тощевата, — слугу пнули под зад, попадая по яйцам.       В глазах у Эккли рассыпались искры.       Ему хватило почувствовать зловонь члена у лица, как проснулась ярость. Не мальчик! Не воробушек! Не шлюха! Эккли вскочил на ноги, руки сами вспомнили, как драться за кусок чёрствой лепёшки или гнилое яблоко, когда в желудке по нескольку дней была лишь голодная колика. За годы размеренной жизни дикарские замашки бездомника улеглись на дальних полках, но их было немало: шевельнулись — и всё рухнуло.       — Откуда у щенка нож?! — взвыл ублюдок, но из раны в бедре упругой струёй хлестанула тёмная густая кровь.       Эккли знал, как ударить один раз в нужную вену. Она и у кабана, и у изверга на одном расстоянии от паха. Эккли залило кровью, от её запаха зрение и слух стали багровыми. Парень бросился на долговязого. Опытный солдат тоже вынул нож, понимая, что в этот раз они жестоко ошиблись, купившись на миловидную внешность, и теперь, чтобы получить награду, придётся постараться.       Эккли был высок, и при своей худобе достаточно гибок и ловок. Он перебросил нож из руки в руку, как делал не один десяток раз, и странно ухмыльнулся, вспомнив кожей гладкость деревянной рукояти в ладони.       — Я тоже был подлой бродячей крысой, сэр. И отрабатывал куски, чтобы выжить. Но я, видит Бог, не хотел этого вспоминать. Думал, что удалось… Ха-ха… Мои большие глаза видели мно-о-ого всего тёмного не только на войне.       Скажи кто-нибудь Эккли, что он вызверится через столько времени, как если бы бродячая жизнь закончилась лишь вчера. Парень думал, что замки памяти крепче, а руки потеряли опасную сноровку, начищая сапоги и стирая подштанники. Но, видимо, в подкорку глубоко врезались навыки и правила, без которых в это время было не выжить.       Настоящий нож малолетнему оборвышу даже в мечтах не виделся. Найти оружие на поле брани тоже было напрасной и опасной затеей: трофеи собирали воины или мародёры, которые могли и покалечить за попытку стащить добычу из-под носа. Однажды, роясь у одного военного лагеря в куче отбросов, Эккли нашёл обломок меча длиной с ладонь взрослого человека, вколотил в почти окаменевший в воде кусочек железного дерева и остро заточил, порезавшись тогда до кости. Вторыми на себе оружие испробовали те, кто попытался отобрать нож. Эккли не хватило милосердия подумать о возрасте нападавших. Они были немногим старше, но слишком часто били и унижали того, кто слабее. Законы чести у бродяг и нищебродов были далеки от общепринятых. Эккли не проверял, убил или просто подпортил шкуру, но мальца стали обходить стороной.       Ножи несколько раз высекли искры. Долговязый с трудом принимал такое положение вещей — услужливый тихий парень сбросил вторую прижившуюся кожу и под ней оказался бешеным бродячим псом. Второй нападавший зажимал страшную рану приятеля и помочь не мог. Как Эккли хотел забыть хаотичные выпады поножовщины и научиться благородному бою на мечах! Какими глазами на него сейчас бы посмотрел мастер Бранд…       Эккли проглотил свои грёзы, во рту был кровавый привкус, в голове звенело. А они всё кружили, разменивая броски, вспарывая друг другу одежду, но оба были предельно внимательны и больше оборонялись, чем нападали. Эккли понимал, что так не могло продолжаться долго. Ведь против двоих вооружённых противников шансов выстоять практически не было. А он слабел — вспышка адреналина гасла, и в тело возвращалась боль от побоев.       Тем временем вспоротый ублюдок затих от кровопотери, и его взбешённый подельник взвыл от ярости, без слов набрасываясь сзади и хватая за локти. Нож у Эккли выбили, пару раз ударили в живот, а потом приставили лезвие к горлу.       — Мы в детстве потрошили крыс, гадёныш. Я повешу тебя на твоих кишках! — прошипел долговязый в диковатые глаза.       Но у Эккли уже не было страха, который бы порадовал нападавших. Интересно, как скоро о нём хватятся в лагере? От этой почти крамольной отчаянной мысли даже стало смешно: заменить — меньше хлопот!       — Безумный крысёныш, такие, как ты, наверняка переносят бубонную чуму! — прорычал долговязый и занёс руку для удара.       Но не ударил. Рука с ножом отделилась от тела, съехала вниз, как кусок масла, с влажным жутким звуком. Долговязый дико заорал, потом захрипел. На Эккли и второго наёмника смотрел кончик меча, пробивший взрослого мужчину насквозь через сердце, за чьим плечом горели два аметистовых огня. Бандит, державший Эккли, толкнул его вперёд со всей силы на Демона и рванул вверх по тропинке. Но Тэб оказался быстрее — капустный хруст, обрывок кашля и предсмертный хрип.       Эккли подобрал нож, коснулся лёгкого надреза на шее, стёр кровь и сел, прислонившись к стволу большого дерева. Дроу навис над ним, с мечей на траву капала кровь. Слов для Эккли у Тэба не было.       Парень прижался лбом к руке дроу, сжимавшей рукоять.       — Если… ты никому не нужен в этом мире, имеет ли смысл жить… только для себя? — проговорил Эккли.       Рука Демона несильно стукнула в переносицу.       — Так необходимо служить?       Эккли вскинул глаза на дроу, цепляясь за него, как за последнего, кто мог остановить его падение вниз… Первые отблески яркого заката осветили тёмную фигуру, и парень ахнул. На Тэбе места живого не было! Запёкшаяся кровь, рубцы от хлыста и порезы покрывали всё его тело. Эккли вскочил, хотя его собственный вид вовсе не напоминал корзинку с цветами.       Дроу отпрянул назад и уставился на левую руку, сжимавшую старый самодельный нож с диковиной оплёткой на рукояти и странным лезвием. Эккли этим взглядом обожгло руку.       — Обломок! — презрительно процедил Тэб, и в его лице проступило что-то звериное и вместе с тем преисполненное отчаяния.       — Это… мой нож! И никто не докажет обратное. И другого… мне не надо. Этот — проверен. Это мой!       Дроу кивнул и, пошатнувшись, упал в руки Эккли.       Эккли поймал неожиданно лёгкое тело, ставшее вдруг словно бескостным. Придержав одной рукой, забрал мечи и опустился с дроу на траву. Тэб не был без сознания и смотрел на парня с нескрываемой усмешкой. А слуга растерялся вконец — уж слишком происходящее меняло порядок вещей. Дроу лежал головой на его плече.       — Кто с вами так жестоко? — спросил Эккли. — Нужна постель и много горячей воды. В реке такие раны мыть нельзя… — парень осёкся — вспомнил стальные пальцы на своей шее.       Сейчас очень просто стать героем: нож в башмаке, полуголый ослабевший враг на руках… Бранд побледнеет и отвернётся, но… Демон исчезнет с лица земли и уже не выполнит ни один ужасный приказ. Тэб смотрел. Он читал сгущающиеся мысли Эккли по глазам. Он видел, каким мальчишка может стать, если подопрёт. Сейчас в человеке боролись благородное и низменное. Тэбу нравилось, как Эккли пока справлялся. От него никто не требовал чему-то соответствовать. Парень думал, оценивал свои поступки. Бесчестным убийцей и вором он уже был, теперь становился человеком и мужчиной.       — Хижина в лесу, — хрипло произнёс Тэб и показал рукой в чащу.       — Та, где жила госпожа Чэссен? — Эккли простодушно порадовался. — Значит, надо живее идти туда. Нужно много корпии и кипятка. Сможете? Попробуйте встать? — Оба с трудом поднялись, и усталость рухнула в ноги слуге, но Эккли было не впервой заставлять себя идти вперёд. Коня бы сейчас… Но вернуться в лагерь нельзя.       Парень говорил не переставая, казалось, звук собственного голоса придавал ему уверенность. Тэб понял: у Эккли это началось от одиночества. Не у кого было спросить совет, а Бог мудро молчал, и парень разговорился с собой. Вот только что это был за голос… Достаточно низкий для молодого человека баритон, раскладывающийся ярдами дорогого бархата, очень певучий… заговаривающий боль.       Тэб наслаждался через муку и признавал неизбежное, пока шли до лесного домика — заткнуть Эккли у него не стало ни сил, ни власти. Этот парень так легко и беспечно расставался со словами, что перехватывало горло. За весь путь был израсходован двухмесячный запас дроу, не меньше. Эккли говорил обо всём, что делало его похожим на Малагурра. Только руки у этого балабола оказались сильнее, чем предполагал Тэб…       В лесном домике уже хозяйничали белки — любопытные зверьки прыснули во все стороны, едва подошли человек и дроу. Внутри было сухо и тепло, пахло травами и мясным рагу. Эккли усадил дроу на скамью, тут же сунул нос в горшок с варевом и просиял.       — Не испортилось! Я посильнее подогрею и поедим.       Тэб поморщился: ему хотелось спать, а не насыщаться. Парень принёс раненому попить. Слава богу, запас чистой воды в доме был.       — Что значит женщина! — улыбался Эккли, а Тэбу казалось, что по стенам скакали солнечные зайчики. — Чисто везде, порядок!       Пока парень рассматривал травки, разжигал огонь, чтобы нагреть воды и приготовить ужин, он успокоился. Переживания сменялись странной тревогой за дроу. Эккли видел, что израненного Тэба начинало знобить. Он размеренно дышал, опустив плечи и голову, по тёмно-серой коже из-за лёгкой болезненной дрожи оживали татуировки. Возблагодарив Бога снова, Эккли нашёл моток шёлковых ниток и иглу — женщины без шитья не могли обходиться ни на земле, ни в её глубинах. Прокипятив воду и горшок с едой, человек хотел благоразумно потушить очаг, но за пределами уютной хижины громыхнуло, словно уронили адскую сковородку со всеми грешниками. Сильный грозовой дождь, который ждал герцог два дня назад, стал сейчас настоящим подарком небес.       — Вода смоет следы и кровь. И тех… не пойдут искать в ливень, — вдруг глухо произнёс Эккли, пристально глядя в окно.       Из темноты на парня смотрело прошлое, скаля крысиные зубы. Голос погас и обесцветился настолько, что дроу приоткрыл воспалённые глаза. Увидеть большой болтливый рот плотно сжатым — дорогого стоило, но не порадовало. Молча Эккли обработал в кипятке нож и иглу и подошёл к Тэбу. Без единого слова и церемоний раздел донага, обмыл раны и рубцы, где кровь уже застыла чёрной коркой.       Дроу ловил сосредоточенный потемневший взгляд, но Эккли как стеной отгородился. Зато длинные пальцы действовали ловко.       Слуга умело наложил стежки на сильные рассечения на плече и бедре Тэба слишком близко к паху. Для Демона разгуливать голышом было делом обычным, да и Эккли не краснел, как кисейная барышня при виде члена.       — Совсем нет волос на теле… — вдруг выдал человек, точно очнулся или его отомкнули.       Эккли вспомнил Бранда, но ума хватило сейчас не ляпнуть про мечника.       За окном шумело. Шквальный ветер гнул небольшие деревья, разбивал ими плотную стену дождя, злился, что вековые коряжистые дубы и долговязые мачты-сосны не поддавались натиску. Дождь хлестал, не стихая, и, казалось, небо стало безбрежным океаном, чтобы излиться на землю. Тэб медленно, чтобы не испугать, притянул Эккли за затылок, чуть сжав кудрявую копну волос. Человек приоткрыл было рот, но его сомкнули сухие губы дроу, запечатали на мгновение и тут же освободили. Теперь прошлое отсекли полностью, как ударом меча. Эккли чуть пошатнулся и приобнял эльфа.       — Тебя… нужно уложить и согреть. Ледяной.       — Согреешь? — аметистовые глаза сияли в сгущающейся темноте.       Дроу поднялся с трудом. Эккли сглотнул.       В хижине Чэссен и Малагурр делили одну постель на двоих. Мягкие валики нехитрого их ложа, набитые сухой травой, порадовали нежным тонким ароматом, как и чистая простынь. У Тэба не осталось кровоточащих ран, но они могли открыться ночью от неловкого движения. Однако Эккли не задумываясь уложил перевязанного дроу в постель и устроился рядом, с краю… Голова немного звенела и кружилась. Парень себя не узнавал — не знал, как обнять. Тэб усмехнулся, выдохнул и лёг поудобнее, полубоком. Шорох позади заставил эльфа обернуться. Эккли снял куртку и стянул рубашку.       От сыто потрескивающего очага в комнату шло тепло. Сырость извне была заперта крепкими стенами и дверью, а светлое золотистое тело человека прижалось со спины к дроу.       — Горячий, как солнце… — ахнул Тэб, поймал на себе руки Эккли и прижал к груди. — Неугасающий.       — Не трать слова, — губы человека коснулись шеи дроу, шевельнулись. — Поспи, пожалуйста. Тебя лихорадит. Если будет хуже, мне придётся идти за Дорианом.       — Справимся сами!       Эккли сжал сильнее, захотелось целиком втянуть в себя, не разгадывая причин — безотчётно. Укрыл обоих одеялом, словно закопал в стог подсушенного августом сена. Тэб чуть повёл сильными костлявыми плечами, привыкая к этим «ножнам», сковавшим его, а потом усталость и потеря крови взяли своё. Дроу провалился в сон глубже и темнее, чем разлом Ллос.       Эккли снилось, что он горит…       Пламя обступило и всё сужало круг. Парень не понял, как оказался в нём, но ощущения были более чем реальны. Кожа воспалялась, и пот, поначалу спасавший от жара, уже высыхал. Эккли хотел перемахнуть огонь, но пламя предупредило порыв человека и выросло. Парень судорожно вдохнул, и сон освободил его из плена. Горел не Эккли, а Тэб. Очевидно, воспалилась одна из глубоких ран. Костеря свою неопытность, Эккли соскочил с постели, наскоро натянув штаны, и осторожно начал осматривать Тэба. Швы под повязками подсохли и выглядели неплохо, а вот с виду не проблемная царапина на боку оплыла гноем, и две других тоже. Тэб в тяжёлом забытьи даже не приоткрыл глаз.       «Стоны тоже на вес золота!» — отчаянно подумал парень, обтирая водой лицо и плечи дроу. Снаружи властвовал дождь и сверкали молнии. Эккли осмотрел пучки трав над столом — к его радости, нашлись ромашка, зверобой, корень солодки и даже драгоценная арника. Он оглянулся на неподвижное тёмное тело в постели — есть шанс остановить воспаление. Эккли заварил ромашку, и пока она настаивалась, растёр в кашицу целебные травы. Прокалив на огне нож, парень тихонько помолился: когда начинаешь чистить гнойную рану, призываешь всех, кого можно. Сосредоточившись на снадобье, Эккли не заметил, как тьма словно отделилась от стен, стекла на дощатый пол и тенью потянулась к тени человека. Свеча ежесекундно вспыхивала чёрным пламенем, и по комнате поплыл едва уловимый сладковатый запах. Эккли потёр глаза, сморгнул, но ресницы склеивались, вдохнуть было трудно, и парень невольно опёрся ладонями о стол.       — Мальчик! — голос у двери заставил вздрогнуть. К нему стремительно шёл Бранд, мокрый, полуголый, встревоженный. — Слава Богам, я тебя отыскал! — Земля вывернулась из-под ног, и Эккли упал бы, но мечник подхватил. Сильно и бережно одновременно, вжал в себя, обдал лицо тёплым дыханием.       — Мастер Бранд… тут Тэб… — начал было Эккли, но синие глаза напротив приковали взгляд.       А потом Бранд поцеловал, раскрывая губы, нежно прихватывая, касаясь языком языка. Это была другая ласка. Совсем не бережная, а распаляющая. Эккли обнял, с поплывшей головой, ослабевшими руками и коленями. Бранд всё смотрел, удерживал, не позволяя отвести взгляд. Он хотел было смести со стола плошки с лекарством, чтобы подсадить на него Эккли, но парень вскрикнул:       — Мастер! Нет! У Тэба воспалилась рана, её надо почистить и обработать.       — Он — враг, мальчик, — синие глаза сузились, — уверен, что хочешь ему помочь?       Эккли невольно обернулся — тот, кто лежал на кровати, дышал еле слышно, грудь едва вздымалась, в слабоосвещённой комнате тьма почти накрыла раненого дроу и словно растворяла в себе, лишая тело чётких очертаний. Никто не осудит, если Эккли сейчас уйдёт с Брандом из лесного домика. Коли Тэбу суждено перебороть воспаление, то он переживёт ночь и станет сильнее. Как ни крути, а Тэб был на стороне врага. Он дважды мог придушить Эккли и даже хотел бросить в пролом к глубинным тварям… Парень облизнул губы, аромат дурманил, хотелось просто закрыть глаза.       — Эккли? — рука мечника заскользила по спине до поясницы, приспустила штаны, сжала ягодицу. Губы прильнули к шее, к бьющейся жилке. — Эккли… мой…       Парень судорожно обнял за плечи, почти моля глазами, уже отдавшись всей душой, обшарил каменную спину, бока и… оттолкнул со всей силы восторжествовавший морок.       — Мастер Бранд весь перевязан, а на тебе — ни царапины! — процедил Эккли и схватил нож. — Убирайся! Из моей головы и из этого дома!       Черты любимого лица оплыли, как нагретый воск, на человека смотрел усмехающийся звериным оскалом Адинафейн алыми глазами с выгорающими углями зрачков. Принц дома Огня двинулся на Эккли, но парень не отступил перед безумием. Где-то на грани паники человек увидел, что в руках Адинафейна нет оружия. Эккли нашёл в себе силы не потерять сознание, хлестнув себя по щеке и отрезвясь резкой болью. Видение дрогнуло, как пламя свечи, и осело на пол подобием сажи. Эккли выдохнул, схватившись за горло, виски налились болью. Шум в голове, а парень думал, что это шелест листьев перерос в шипящий голос.       — В твоих силах остановить войну и доказать Бранду, что ты не мальчик для утех в постели и стирки грязного белья. Никто не осудит! Враг ранен, но даже сейчас заражённый своим безумием он способен тебя убить. Его рука не дрогнет. Он считает тебя неопасным созданием. Слугой. Букашкой! — шипение иглой сверлило мозг, Эккли зажмурился от боли, сильнее сжав нож.       Перед глазами ярко вспыхнуло — то ли от молнии, то ли разум человека продолжал следовать чужому замыслу. Эккли ясно увидел бой на кровавом закате в беснующемся свете факелов. Бранд и Тэб кружились в смертельном танце клинков, гибкие, сильные, словно две части разделённого целого. Глаза заболели, чудовищная резь проникала глубже. Тэб молниеносно поднырнул под руку Бранда и вонзил длинный, невесть откуда взявшийся нож в грудь мечника Герцога. Эккли взревел от гасящего разум горя и медленно подошёл к лежащему Демону.       — Я не букашка, и не позволю тебе ударить подло, — Эккли направил лезвие на горло Тэба, его зрачки высверкнули алым. — Уж прости, Обломок, но это право забираю… я!