Выбор Меча

      Чэссен воспринимала дождь как небесные слёзы и очень печалилась.       Под землёй ливней и снега не было. И когда на поверхности наступала зима, вода в Озере Скорби даже не остывала. В тех пещерах, где были высокие своды, уходящие высоко вверх, зимой отдыхали ветра и гудели, как валторны. Девочкой Чэссен заворожённо слушала эти напевы. Она мечтала увидеть снег, ощутить в ладонях холод и гладкость льдинок, чтобы поверить в смену сезонов и немного в сказку. Зимой дроу почти не выходили на поверхность. Торговали с людьми в глубоких пещерах, чаще всего покупая овощи, муку и ткани. Охотники дроу делали ночные вылазки не более трёх-четырёх раз, забивая как можно больше дичи, чтобы сытно перезимовать с мясом. Вот они и рассказывали про бесконечное белоснежное покрывало, резные снежинки и жгучий холод, обжигающий кожу добела.       Сейчас женщина сидела и волновалась — любоваться ливнем ей не пришло в голову. Перед этим к ней пару раз забегали улыбчивые слуги, которые натаскали горячей воды для ванны и принесли ужин. Малагурр носился по всему лагерю, пообещав найти Эдара, но не успел вернуться до дождя. Где укрылся сын, дроу даже не пыталась предположить. Чэссен уповала на великодушие людей, принявших её как знатную особу. Её осмотрел Дориан, старик улыбался и гладил хрупкую дрожащую руку, радуясь про себя, что испытания для маленькой семьи наконец-то закончились. Лекарь много хорошего говорил о сыне герцога Голдензака. Чэссен была в смятении, понимая, с одной стороны, что фактически отдала себя в руки сильного и доброго человека, и с другой — готовясь к гневу его отца. Женщина видела потемневшие глаза огромного Бритта, много чего в этот вечер выпустившего из-под своего контроля. Этого Герцог простить не мог, и прежде всего, себе. Чэссен ощущала подавляющую ауру воина и властного правителя, по сути, безжалостного, исключающего любые сантименты. Эдар должен был поговорить с отцом, но исчез. За ним пошёл Малагурр, а потом небо прорвалось. Чэссен возблагодарила Богов за непромокаемую пропитку палатки, добротные циновки на земле и сухие постели с шерстяными одеялами. В лесном домике сейчас, конечно же, было бы теплее, но в лагере ей и сыну ничего больше не угрожало. Ливень шипел, скрёбся снаружи и напоминал дикого хищника, который пытался когтями продрать ткань палатки. Чэссен посмотрела в огонь и зажмурилась — огонь опасно приплясывал, тянулся, словно взгляд карих глаз Бритта с золотой каймой в желании проникнуть в её душу. Человек с непроницаемыми глазами дракона, с плечами великана и сильными ногами, кажущимися коротковатыми из-за большого квадратного тела, пугал её. Полог шатра с тяжёлым хлопком отодвинули, и вошёл промокший до нитки Эдар. Как же вовремя! И хотя ребёнка с ним не было, но добродушное выражение лица мужчины и нерасточительные, уверенные движения успокоили.       — Сын уснул в палатке Дориана. Всё переживал, что мама боится грозу, и рвался к тебе! Я думал, дождь хоть немного стихнет, но где там! — Эдар без церемоний принялся стягивать куртку и рубашку.       Чэссен подошла и забрала мокрую одежду, мужчина огладил её жадным жарким взглядом, но рук не протянул, лишь сглотнул и подошёл к очагу. Эдар не красовался мощью, его, кажется, смущало, сколько места он занял в палатке.       Дроу развесила тяжёлые вещи на стойках, прихрамывая, добралась до постели и села.       — Нога… Это с рождения? — осторожно и глухо спросил Эдар, опускаясь рядом на скамейку.       — Нет. Это случилось во время побега. — Чэссен потёрла бедро, которое потихоньку начинало ныть на сырую погоду. — Меня не хотели убить — только покалечить.       Эдар нахмурился.       — Дориан спас мне ногу, он — настоящий волшебник, — тихо закончила Чэссен. — Но осталась хромота…       — Значит, буду чаще носить на руках! — прорычал мужчина, бесконтрольно притянул ее к себе и зарылся лицом в белые шелковистые пряди.       Маленькая женщина затихла на сильном плече, страха и безысходной покорности не было, а почему — дроу отчаянно искала в себе ответы. За долгие месяцы тревоги и одиночества в лесной хижине она отвыкла от покоя. Всегда ожидая беды, Чэссен плохо спала по ночам, давая отдыхать сыну. Её накрывало под утро забытье, в котором не было отдыха, а, скорее, просто возможность отключить все органы чувств.       Эдар осторожно уложил спокойно уснувшую женщину на постель, расслабленную, тёплую, без напряжённых морщинок на переносице, и залюбовался. Он был готов охранять её сон до утра, с этой ночи и всю оставшуюся жизнь. Не сдержавшись, мужчина мягко поцеловал приоткрывшиеся губы, и сердце чуть не рванулось из груди. Скользнул дыханием по щеке, тонкой шее в изгиб плеча, где запах кожи и теплота сводили с ума.       Неясная тревога стояла у левого плеча, Эдар даже оглянулся несколько раз. Ливень был нужен всем: он удерживал на месте, заставлял задуматься над чем-то мимолётно утерянном, проверить, есть ли сухие дрова, чтобы разжечь очаг и обеспечить семье тепло. Вода прибивала пыль и грязь, поила землю, давая силы для роста… Но именно эта гроза отчего-то не была добра. Сильные порывы ветра испытывали палатки на прочность, тянули и рвали верёвки, звеневшие в ответ, как струны. Ливень хлестал на все лады, словно подгонял табун непокорных титанических существ, а они завывали на разные голоса и не желали покоряться. Эдару хотелось ещё раз обойти лагерь: убедиться, что отец отдыхает с Брандом, они переругиваются и касаются друг друга… что Малагг спит, подсунув кулачок под щеку… а Дориан, посматривая на мальца, растирает порошки и варит микстуру… что неутомимый Эккли наконец-то не переживает, что не успеет что-то сделать. Лишь дозорные сидят под навесами, курят трубки и бессонно глядят на стену дождя, чтобы из-за неё никто не выскочил. Часовые не знают, что гроза охраняет лагерь вернее их глаз и мечей, давая время отдохнуть и подумать.       Эдар уважал и любил отца. Понимать начал чуть позже, это пришло с осознанием роли мужчины. От болтливых старых служанок он подслушал тоскливую правду о матери, но не перестал считать Бритта отцом. Собрав волю в кулак, переборов бешеной собакой напавший гнев, Эдар смог найти точку равновесия, оценив действия герцога с позиции правителя. Он понял, что двигало Голдензаком при принятии таких решений. Что касается личности Бритта, столь непримиримого даже к себе, трудно было представить смирение. Подложив жену под брата и получив наследника, герцог Голдензак устыдился прежде всего себя. Для Бритта существовали безусловные вещи — герцог, управляющий людьми, не мог быть ущербным. Но… второе дно оказалось глубже и холоднее. Эдар редко видел отца перебравшим. Тот не позволял себе расслабляться и становиться проницаемым для слабости.       Тоска нахлынула промозглым осенним вечером, когда каждая дума становилась в разы тяжелее и горше…       Бритта сильно измотал поход к Синим горам, войско понесло человеческие потери, а Бранда ещё не случилось в жизни герцога… Эдар нашёл отца в тронном зале у огромного камина. Пьяный Бритт обнимал собак, что-то им втолковывая, сердясь, неуклюже пытаясь встать. Волкодавы терпели перегар, грубоватые ласки, натёртые шеи и отдавленные лапы, не рычали, лишь пытались отползти от хозяина. Увидев сына, герцог прекратил душить псов, грузно встал, удивив, похоже, самого себя, и сел в кресло. Эдар уже воевал в свои восемнадцать и пил крепкое перебродившее вино. Отец кивком велел налить и, взяв кубок, уставился на сына тяжёлым грозовым взглядом. Эдар ждал разговора о ближайших планах, но никак не откровений из прошлого. Бритт начал говорить внезапно, словно губы его просто не могли удерживать слова, смолистые и полновесные. У герцога было шесть сестёр и трое братьев, и он затерялся бы где-то посередине… Если бы не скончался старший его брат Орлек, а избыток девиц в замке не довёл отца Бритта до бешенства. Мать рожала почти каждый год, Голдензак не помнил её, не отягощённую очередным плодом, измученную и нервную. Каждое разрешение от бремени было всё сложнее и сложнее, Бритт сбегал из дома, чтобы не слышать вопли матери, не видеть суеты слуг. Вечером, за ужином, он и другие отпрыски выслушивал тираду отца о бесполезности женщин, вечно и так же бесполезно рожающих. Потом их знакомили с очередной сестрёнкой, или сообщали о смерти младенца. Отец нехотя, едва ли не брезгливо брал пищащий сверток, сухо целовал в лоб и возвращал бледной от страха кормилице. Сёстры Бритта сидели заплаканные и молчаливые, мечтая исчезнуть из отчего дома. У матери не было на них времени, у отца не было и понюшки любви. Братья равнодушно смотрели поверх их голов. Бритт не видел смысла в женщинах как верных спутницах по жизни. Первой в постель ему толкнули чистенькую служаночку. Бритту едва исполнилось пятнадцать, и он действовал порывисто и жадно. Девушка не была девственницей, но натерпелась в ту ночь много, не смея учить или ласкать молодого хозяина. Бритт насытился, как молодой зверь, и понял для себя, что отец не так уж и жесток. Даже благородные женщины не имели голоса и прав и нужны лишь для услаждения чресел и продолжения рода.       Эдарин, с её диковатым взглядом и упрямством, показалась Бритту не из этого мира. Он притирался к ней, царапая пальцы, пытался приручить, но молодая девица не влезала в рамки, привычно отведённые для женского существа, была много больше ограниченного кожей тела — она мыслила, чувствовала и давала отпор, дразнила вкусом и запахом непокорной волчицы. Эдарин, не окажись герцог бесплоден, смогла бы изменить мировоззрение Голдензака. Но судьба распорядилась иначе.       Эдар твёрдо решил, что для себя выберет женщину желанную. И он искал… Искал в прекрасных пугливых глазах свою непознанную маму, её огонь. Пока не встретил Чэссен. Тогда Эдар осознал, что любовь неподвластна рассудочному решению человека, это внезапность и неизбежность. Дроу была маленькой и чужой, ночным мотыльком, которому человек протянул ладонь. К которому прирос глазами. Эдар сейчас думал, что было бы с ним, если бы Чэссен не поверила, отказала… Возможно, он потерял бы предназначенную женщину.       Эльфийка вздрогнула и во сне провела рукой по постели рядом с собой. Человек выдохнул неясные тревоги и просто лёг, она заползла на большое горячее тело, обняла как могла. Эдар мягко улыбнулся: никого из них не надо было учить премудростям любви, и торопиться было некуда. Он хотел, чтобы Чэссен привыкла к тому, что теперь не одна.

***

      Сознание Эккли мутилось, он почти ничего не видел. Его глазами смотрели безумие и морок, судили они же. Голос в голове, зашипев углём в воде, погас. Пальцы Эккли до побеления сжали рукоять самодельного ножа, а разум всё молчал. Ливень разбушевался, но гремел он словно далеко-далеко отсюда. Откуда пришло это яростное решение совершить бесчестный поступок, чтобы попытаться спасти другую жизнь, Эккли не понимал. Принял ли он его сам, или подтолкнуло отчаяние, но… рука начала падать вниз на беззащитное горло врага, когда её перехватили…       В горле Эккли заклокотал выдох, перебродивший в горький уксус. Парень выпустил нож, вонзил ногти себе в грудь, желая процарапать до самого сердца. Аметистовые глаза выжигали и приводили в чувство.       — Слава богам… ты проснулся!.. — прохрипел Эккли, ложась ничком на кровать, холодея, а потом обливаясь потом, простодушно сознаваясь во всех своих грехах. — Я чуть было… не убил тебя. Тут был Адинафейн… Или его тёмная магия. Но… — парень часто дышал и пытался смочить губы языком, — я перестал быть себе хозяином.       — А был? — Тэб приподнялся на локтях, Эккли втянул голову в плечи, наконец-то восстановив дыхание, поднял на дроу непонимающие глаза. Смотрел долго, не мигая, пока не сошлись на переносице брови.       — Люди для вас что, деревянные болванчики?! Как можно так играть с нами?! Т-т-ты… Ты?! — Эккли снова потерял связь с воздухом, истончающееся доверие остро кольнуло осколком в сердце.       — Принц не играет! — Тэб взял парня за подбородок, не дал обрушиться взгляду. — Научись различать!       — Я настолько слаб?! — с ужасом прошептал Эккли. — Люди настолько слабы перед вашей магией?       Дроу монотонно закивал, как вышеупомянутый болванчик, но глаза перестали метать молнии. Он не мог объяснить мягче, доступнее и дольше, все его действия отсекали лишнее ножом, оставляя кровоточащее, но живое.       Человек подошёл к окошку. Трезвея, осознал, что проникни сюда магия Адинафейна — все решилось бы мгновенно: Эккли никто бы не дал времени на раздумья, скорее, он был бы убран с дороги или умерщвлён в первый миг, а принц вернул бы свой Обломок живым или мёртвым — по своей прихоти. Оказывается, сознанием можно управлять на расстоянии, а безграмотный тупой слуга нанюхался дурмана, повёлся на морок и… подчинился. Руки сжались в кулаки. Имеются ли такие заурядности среди дроу, которых охота было бы размазать на месте? Вот так, лишив воли?       — Есть ли у людей хоть какие-то силы сопротивляться такой магии? — глухо спросил Эккли беспощадную темноту, оскалившуюся ему навстречу огненными росчерками по небу.       — Любовь! — неожиданно и сразу ответил Тэб.       Человек резко обернулся, дроу упал на подушки, израсходовав все силы и слова. Преподав, наверное, самый важный урок. Эккли бросился к горячему телу, понимая, что если не закончит то, ради чего, вообще-то, и поднялся с постели, и не вычистит воспалившиеся раны сейчас же, никакая любовь не спасёт Тэба от заражения крови. Не удержался, накрыл сухие губы молниеносным поцелуем, уловив высверк из-под сомкнутых усталых век. В сознании, хоть и без сил!       — Попытаюсь, чтобы моей хватило на нас двоих. — Эккли поднял нож и бросился снова греть воду.       Там, на холме, двое оказались одни против всего мира, гроза же сделала так, что теперь они с Тэбом одни во всем мире. Это осознание вошло в прояснившийся ум, лишь только Эккли занялся делом.       Впереди обозначилась нелёгкая ночь, надо было действовать быстро и внимательно, как это делал старый Дориан. Эккли твёрдо решил, что сделает всё чисто. Он зажёг все свечи в комнате, масляный светильник. Тэб не вздрогнул, когда нож вскрыл первую рану. Рука Эккли не остановилась, дыхание ни разу не сбилось, глаза смотрели пристально. Никогда слуга не работал так уверенно и быстро, углубляя разрез там, где невидимые полости уже наполнились гноем. Чистого тряпья почти не осталось, когда парень понял, что закончил с последней раной. Вытерев холодный лоб и умыв лицо, Эккли осторожно втёр в раны мазь и закрыл повязками, потом напоил дроу отваром из трав, снимающим воспаление изнутри. Теперь задрожали руки и ноги, потом отказались служить. Эккли укрыл Тэба одеялом, притулившись рядом, сжался в комок. На бедро легла тяжёлая горячая рука, чуть сжала. Эккли накрыл её своей, погладил.       — Теперь спать. Утро покажет, чего стоит любовь, — голос просто просел и исчез из горла, но Эккли никогда ещё не чувствовал себя настолько сильным.

***

      Даже с закрытыми глазами Адинафейн двигался по бесконечным коридорам стремительно, как ветер. Годами перемещаясь в Подземьи, дроу приобрели способность ориентироваться не хуже кротов. Стены давят со всех сторон, нехватка воздуха у любого земного существа с поверхности вызывает головные боли, удушье и галлюцинации. Дроу же и при интенсивных нагрузках дышат в разы медленнее, при этом остаются бодры, и их острый пытливый ум не притупляется. Их физиология давно изменилась, сделав их окончательно подземной расой.       С трудом перетерпев ненавистную процедуру ужина в кругу семьи, Адинафейн торопился в своё убежище, куда не рискнула бы сунуть нос сама Мать. В ушах до сих пор шипели голоса сестёр, льстиво подпевающих материнскому. Они бы с удовольствием перетравили друг друга и братца заодно…       Адинафейн с ранней юности осознал, что в семье не может быть единомышленников и доверенных лиц. Никто из родни не должен быть посвящён в твои планы, если хочешь, чтобы дело хотя бы смогло начаться. Адинафейн и себе, ослеплённому безумным огнём, не всегда доверял. В своей спальне он велел закрепить в стене короткую цепь с ошейником. Слуги с ужасом гадали, в какие дикие игры любит играть Принц Огня, но… никто не догадывался, что так Адинафейн сдерживал приступы своей невменяемости. Он научился определять их на самых подступах. Едва глаза начинало выжигать изнутри, а голова наполнялась болью и шумом, принц запирал покои и надевал ошейник. Ему легче было умереть в жестокой судороге на постели, чем предоставить безумие на всеобщее обозрение. Извиваясь и задыхаясь с кляпом во рту, чтобы не раскрошить зубы и задавить звериный вой, обливаясь холодным потом, Адинафейн в одиночку переносил приступы. С возрастом они стали реже, принц научился контролировать гнев, пил настои валерианы и пустырника, освоил восточную технику дыхания, которая быстро успокаивала кровь.       Искусство плести интриги принц изучил раньше, чем освоил письмо. Адинафейн был третьим ребёнком мужского пола, и от него не скрывали, что ему не светит в семейной иерархии ничего, кроме как быть почётным жертвенным подношением. Время ритуала неумолимо приближалось, тогда же пришло парализующее понимание, что у третьего принца практически нет магических способностей. В ужасе подросток бежал в дальние коридоры, чтобы судорожно выспрашивать у гулкого эха, почему так произошло. Адинафейн кричал и проклинал судьбу, безмолвного отца и властную мать, призывал болезни на головы более удачливых братьев, пока не понял, что ослеп от слёз и оглох от собственных криков. Он долго шёл на ощупь в тёмном коридоре, таком отдалённом, что там даже не разместили светильники. Невыносимо хотелось пить или хотя бы просто смочить сорванное горло.       Адинафейн вышел в тёплую пещеру, которую освещали зеленоватым и розовым светом кристаллы флюоритов, каменных цветов, растущих из стен. Воздуха почти не стало, юный дроу вдохнул резкий маслянисто-тяжелый, немного тухлый запах и осел на землю. Впереди блестело подземное озерцо. Адинафейн пополз к спасительной воде на четвереньках и, хвала Ллос, опустил в неё не иссушённые жаждой губы, а зачерпнул ладонью. Высверки сознания позволили понять дроу, что жидкость воняет и непригодна для питья. Мальчишка вернулся к стене и начал медленно проваливаться в отупелое состояние, когда перестаёт волновать абсолютно всё, когда не хочется ничего, даже сделать спасительный вдох. Вокруг пели кристаллы, их цвета смешивались, как в игрушечной трубке-калейдоскопе. Адинафейн протянул руку и сломил крупный розоватый кристалл, будто мог прихватить с собой в сгущающуюся вокруг тьму хоть немного света. Он дышал тяжёлыми глотками, тянул носом густой кисель, привыкая к резкости вкуса. Адинафейну уже казалось, что воздух под землёй всё время был таким. Последняя волна эйфории от испарений накрыла внезапно, каруселью разноцветных искорок рассыпаясь перед глазами. Под звон флюоритов юный дроу потерял сознание.       Очнулся Адинафейн от резкой боли в левом плече. Горло рвалось и саднило, болело за грудиной, словно выжигало лёгкие. Лицо обдало смрадом. С трудом разлепив веки, дроу увидел уродскую покорёженную морду щенка волколака. Тот скулил, рычал, лизался и кусал, чтобы привести умирающего в чувство. Зверь понимал, что если дроу выживет, у него тоже будет шанс.       Адинафейн изо всех сил прогонял дурман, ему виделось, что у волколака две головы, причём вторая гротескно лепилась сбоку, чуть свисала, вываливала язык и смотрела съеденными бельмом глазами. Дроу затрясло от омерзения, он замахнулся тяжёлым кристаллом и раскроил бы нелепую башку, но щенок свирепо зарычал. Голодный волколак мог бы спокойно вырвать кусок плоти Адинафейна, пока тот был обездвижен отравленным воздухом, но не сделал этого. Зверь был молодой, тощий, но крупный. Лёгкий дроу заполз ему на спину и обхватил руками шею. Запах каменного масла перебивал отвратную вонь шкуры волколака.       Сейчас Адинафейн твёрдо решил выжить и понять, что за жидкость он отыскал и как её можно было выгодно использовать.       Зверь вынес подростка в коридоры, где можно было дышать, но дроу, к своему удивлению, ощутил желание ещё раз втянуть маслянистый дурман. Флюорит нагрелся в руке и потрескивал, голова прояснялась. Адинафейн понял, что его давно не посещало столько мыслей — это будоражило и вгоняло в азарт. Третьему Принцу Дома Огня теперь не просто хотелось, а было необходимо остаться в живых. Он стал втираться в доверие Матери и сестёр, но однажды пришло время тянуть жертвенный жребий. Адинафейн подбил братьев на бунт, излагая слишком уверенно, что если все трое не склонят головы, то Матери придётся искать другую жертву среди мужчин рангом ниже. Хитроумный план сработал.       Когда старшие братья воспротивились воле Ллос, Адинафейн преклонил колено и поклонился Матери. Властная женщина отправила на алтарь среднего сына. Проклятия на голову Адинафейна, которые изрыгал дроу, быстро затихли в юных ушах.       Старший брат, попытавшийся отомстить, очень скоро тоже угодил в ловушку.       Третий Принц к тому времени уже изучил немало свойств каменного масла. Опасная находка воспламенялась от крохотной искры и затушить её водой было невозможно. Подсунув бутыль с чёрным маслом в покои брата, Адинафейн устроил пожар в той части Дома, где обитали женщины. Слуги тщетно пытались потушить пламя, Мать и сёстры не могли выбраться из коридора и уже начали задыхаться, когда появился молчаливый подросток с дубелой просоленной шкурой старого волколака. От младшего сына у Матери Огня начинался странный озноб. Как он смотрел… Накалывал на прямой немигающий взгляд! Глаза казались чёрными из-за постоянно расширенного одурманенного зрачка. Алая радужка была лишь едва заметной окантовкой. Вечно подпаленные жаром алхимической печи ресницы однажды перестали расти. Адинафейн под дикие вопли женщин прибил пламя шкурой и увёл их в другое крыло, пока слуги выгоняли едкий чёрный дым, смолой осевший на стенах, картинах и гобеленах. Позже у брата нашли каменное масло, женщины узнали запах, и последний соперник Адинафейна был казнён.       Третий стал первым… Огонь философского яйца алуделя выжег остатки души. Принц Огня нашёл себе учителей, рыская не хуже волколака. Его шпионы на поверхности принесли весть о двух учёных мужах в длинных одеяниях, сожжённых солнцем, постоянно укрывавших голову ярдами ткани, которые прибыли в столицу к светлейшему монарху. На обратном пути арабы исчезли, будто их нога и не ступала по этим землям. Свой путь они закончили в мрачном Подземье дроу, обучая молодого жуткого алхимика, гениально и быстро освоившего все процессы дистилляции, перегонки, высушивания, растворения, выпаривания и осаждения.       В жертву своей науке Адинафейн принёс множество фанатично служивших ему суфлёров-дроу. Они угасали, не понимая, что с ними происходит, теряли волосы и зубы. Будучи живучими эльфами, дроу держались долго, наращивали опухоли, но боялись уйти от Принца-Колдуна. Лишённый магических способностей — стал учёным.       Адинафейн открыл тяжёлую, плотно приваленную дверь. В лицо жарко дыхнул его неистовый невидимый демон познания. С пола поднялся на огромных узловатых лапах чудовищный двухголовый волколак, вторая башка безглазым паразитом нырнула под ладонь, пустив до пола слюну. Принц Огня холодно потрепал между ушами лобастую голову, бросил из сумки кусок отборного мяса.       — Служи хорошо, Орк. — Мощные челюсти смолотили угощение за пару минут.       Зверь снова лёг в своей нише.       До острого слуха Алхимика донёсся заунывный вой. Адинафейн скрипнул зубами: настало время вечерней молитвы, и теперь старый, почерневший, как головешка, араб вытрёпывал нервы дроу. Навстречу повелителю вышел верный помощник Валлас. Последний и надолго задержавшийся в этой лаборатории. Неприглядный, изменившийся до неузнаваемости дроу теперь имел лысый узкий череп с остроконечными ушами, пытливые, всегда воспалённые глаза и бескровные потрескавшиеся губы. Вся кожа на его теле стала похожа на пергамент и сильно зудела. Но Валлас служения Алхимику не бросал, ему были невероятно интересны опыты, и изыскания, и сам принц.       — Жаль, что нельзя вырвать этому старику язык, — процедил Адинафейн, а Валлас оскалился.       — Он не теряет надежды покинуть это подземелье, ваше высочество. В любом случае его жизнь зависит от вашего решения.       — Пока я не разобрался в происхождении того ядовитого испарения, старик нужен! Следи за ним, хорошо корми и не смей лишать его прогулок по ночам из-за своей лени!       Валлас кивнул, сглотнув — старик все же нажаловался принцу, но ведь нельзя было прервать выпаривание, и слава Ллос, хозяин это понимал, иначе разговор был бы иным. С нескрываемой завистью глядя, как Принц собирает в пучок свои длинные белые волосы и наматывает на голову тюрбан, Валлас любовался своим божеством. На узких губах Адинафейна загоралась узнаваемая дикая улыбка. Наука — первое, что приносило ему наслаждение.       Но было и второе…