Добро пожаловать в физмат

— Слушайте, а сколько стоят билеты в Японию? — Верховенский грохнул томиком манги о шаткий стол в школьной столовой, сонно потирая заспанные раскрасневшиеся глаза. Все уставились на него, без капельки удивления хмыкнув — в голову Пети время от времени приходили безбашенные идеи и вопросы, а раз у него есть друзья, то выговориться им — лучший вариант, чтобы утолить жажду любопытства и интереса ко всему. Он уселся рядом со Ставрогиным, уткнувшись носом в его плечо. — С дубу рухнул, Петруш? От аниме мозги плавятся? — улыбнулась Раскольникова, пытаясь раскусить карамельного петушка, которого ей принесла Таня. Дуня планировала признаться ещё на той неделе, но вся смелость улетучивалась сразу же, как только Ларина смотрела на неё своим привычным тёплым взглядом. Дуня пропала. Это уж точно. Учёба отвалилась на второй план, когда Петя вместо домашнего задания ложился на кровать, открывал любимый сайт с субтитрами и смотрел очередное аниме по списку, где их больше ста пятидесяти. Кому нужна ваша химия? Кому нужны ваши алгебра и физика? Пете физика все равно не нужна. «Вы должны учиться ради счастливого будущего! Учить всё, усердно выполнять все задания и готовиться к экзаменам, чтобы жить так, как вы хотите! Нужно учиться ради мечты» — глаголила Любовь Григорьевна чуть ли не каждый день. — У меня мечта нарисовать яой-манхву на сто с лишним глав, какая к чёрту физика? — сделав несчастную гримасу, Верховенский надул губы и щёки. — Зависимость аниме ни к чему хорошему не приведёт, — ухмыльнулась Оля. — И это мне говорит яойщица-игроманка? — Один-один, — засмеялся Онегин, округляя глаза, — вам цены как… Честно или немного занизить? — Говори уже, — махнул рукой Володя, потягивая вишневую колу из трубочки. — Говоли узе, — передразнив Ленского, Женя прокашлялся, чмокнув того в висок, — прикол в том, что цены туда-обратно дороже, чем цены туда. — А я давно знал, что отсюда надо валить. — Полностью солидарен. — Ну так что? — Ну… Знаешь, в принципе… Мне кажется, даже если ты продашь обе почки, то тебе не хватит. Хотя… — Оне-е-егин! — возмущённо протянула Дуня, давая тому подзатыльник. — Ай! За что-о-о? — обиженно вскинув подбородок, прижался ближе к Вове, словно решил спрятаться в его густых кудряшках, смешными завитушками выскакивающих из пучка. — Никаких дел с чёрным рынком. Если тебя посадят, я не буду приносить тебе апельсины. — Такую зануду мы бы первую продали. — Слышь, — брюнетка расхохоталась, когда кусочек гренки, которую она кинула, попал прямо в лоб сверхумного аристократа, — меня Танюша в обиду не даст. Ларина старшая, не отрывая глаз от книги, одобрительно усмехнулась, заправляя выпавшую из косы прядь за ухо. Раскольникова влюблённо вздохнула, подпирая щёку рукой. Когда-нибудь она умрёт от этой красоты и тёмных глаз, но пока она жива, то всё, что она может — сидеть рядом с Таней и чувствовать, как сердце отдаёт такой кульбит, что иногда становится страшно. Таня прекрасна, а Дуня просто влюблена. — Никто не хочет в Японию? — печально спросил Петя. — Хочу, очень хочу, — улыбнулся Вова, — Саша бы тоже не отказался. — Этот говнюк укатил в Сочи вместе с матерью, — Лёша пожал плечами, слабо улыбнувшись. — Ты бесишься потому, что он не взял тебя с собой или потому, что не остался? — заговорщицки улыбается Оля. Всем показалось или в её глазах на миг промелькнула радуга? — Я не бешусь, дурочка. — О-о-о-ой! Моя булочка с корицей надула-а-ась! Ну всё, всё, вернётся любовь всей твоей жизни, не бросит тебя, — прижимая голову парня к своей груди и поглаживая жёсткие чёрные пряди, блондинка с тоном великодушной матери начала его успокаивать. — Отъебись, Ларина. — Ну, давай, давай. Выплесни свои одинокие чувства. Как часто ты плачешь по ночам от любви к нему? Все за столом захихикали, за что были смерены убийственным взглядом Молчалина. — Ты выглядишь, как злобная булка, — щёлкнув Лёшу на камеру своего телефона, Володя засмеялся, — отправлю это нашему любимому Сашеньке. Пусть глянет, как ты страдаешь. — Я не страдаю! — слишком громко выпалил брюнет и тут же поутихомирился, когда заметил, что большая половина столовой вдупляет прямо на него. Шикнул и скрестил руки на груди, понизив голос на пару тонов: — Я просто скучаю. Дуня схватилась рукой за сердце, драматично стерев с лица воображаемую слезу: — Мое сердечко не выдержит… — Ой, ещё одна яойщица заговорила, — хохотнул Ставрогин. — И что? И что, а? А с вашими драмами попробуй не полюбить яой! — вступилась Оля, гордо подняв указательный палец вверх. — Те же самые ленегины, их любовь — мечта любого любителя гейства! Ленский недоуменно почесал затылок: — Ленегины? — Это название вашего пейринга, — прошептал Верховенский, сладко улыбнувшись. — Нашего… Чего? — точно так же прошептал Онегин. — Ой, колхозники. Ничего не понимаете, — махнула рукой Ларина младшая. — Действительно. Кстати, а где Дима с моим братишкой? — У них свидание, — мечтательно улыбнулся Ленский, как-то намекающе взглянув на Женю. — Их отправили убираться в спортзал? — Их отправили убираться в спортзал.       Именно такие лёгкие разговоры помогали развеяться после постоянных контрольных и подготовок к экзаменам, которые будут только в следующем году, но о которых кричат все учителя, говоря, что они будут решать их судьбу. Мысль о том, что в силах каких-то бумажек и четырёх часов в душном кабинете определять их будущее, удушала. Это не круто. На их полках лежат открытые раза два сборники с вариантами и заброшенные конспекты — готовиться нет ни желания ни сил. И если у Тани ещё есть какая-то сила воли порешать пару заданий, то у остальных — нет. Не то, чтобы это удручало или вводило в состояние апатии, депрессии, тревоги, нет. Просто когда у них есть он, их последний год беззаботной яркой жизни, тратить драгоценные минуты жизни на учебную слякоть, как минимум, абсурд. Взрослые говорят, что все это дурость, но кому какая разница? Даже если и дурость, то именно эта дурость, по скрипту которой читайте «свобода», делает их счастливыми. — Ну и скукота же в этой школе. Приходим, отсиживаем, уходим. И так каждый божий день, — сопит Петя. — Был бы у нас выбор… Зато мы почти отучились. В следующем году все закончится, — ободряюще зевнула Таня. Именно. В следующем году закончится не только их школьный срок в одиннадцать лет, но и их ежедневные встречи, посиделки на крыльце, шутки на задних партах, прогулы физкультуры, игры в волейбол, списывания физики у самых умных, крики «эй, лох», когда кто-то выходит к доске. Вот так быстро все оборвется. И даже к черту эти уроки и тонны домашних упражнений, к черту злых учителей и дежурства в классе — ничего из этого не стоит тех дорогих моментов, проведённых вместе. Этот сентябрь их сплотил, и следующий май, когда последний звонок огласит окончание учебного года, не должен их разделить. — Ага, сдать бы экзамены, а потом уже всё остальное… О! Ответ от Сашки пришёл, — сразу разулыбался Володя, умилительно протянув гулкое «оу», — он сказал, что ты милашка. Александр Чацкий: пиздец, лешка, как бомж невыспавшийся… эх, люблю его ( — Да… Он просто в восторге, — расхохотался Онегин, за что получил моментальную затрещину, — ты у меня тоже милашка. — Не подлизывайся, на меня эта твоя магия не подействует. — Да что ты говоришь…? Правда? — Женя прижал Вову к себе, расцеловывая пунцовые то ли от духоты, то ли от переизбытка чувств щёки. Наклонился в самому уху, тихонечко прошептав: — Люблю тебя. Ленский надулся, подозрительно сощурив глаза: — Ах, ты шарлатан… Околдовать меня решил? — Я уже очень давно тебя околдовал, Володя. Так что живи с фактом того, что твой парень — ведьма. — А я думал, что ты феечка винкс. — Для тебя могу стать и Блум, — хитрая улыбка засияла на юном лице. — Потому, что она красивая? — Нет, просто я такой же огонь. — Онегин! — Я тоже тебя люблю! Где-то в питерской школе умерли восемь школьников от слащавости нескончаемой любви.

***

— Ебанутая биологичка, чтоб она в аду горела, — шипел Раскольников, в очередной раз проходясь шваброй вдоль волейбольной зоны. Смоляные волосы растрепались и густыми прядями свисали прямо к лицу, мешая нормально рассматривать блестящие от воды цветные доски. Возле подоконников терся Дима, для которого это наказание только в радость — ради того, чтобы вот так убираться вместе с Родионом, он был готов хоть весь урок флиртовать с ним, кокетливо улыбаясь и сплетая их указательные пальцы. Любоваться Родионом выходило совершенно неосознанно, и если раньше, когда они просто дружили, это вызывало волнение и страх быть кем-то замеченным, то сейчас Дима делает это с особым удовольствием. Наверстывает упущенное. — Это ж надо было додуматься… Отправить драить спортзал! Она бы нас ещё в подвал отправила! Ведьма… — Да чего ты, ты же не один. — Это все из-за тебя! Говорил же тебе, чтоб не лез обниматься! Разумихин наигранно печально ахнул: — Так это моя вина? Что…? — Ой, не-е-ет! — загудел Родион, отходя чуть назад. — Не говори таким тоном, таким голосом! И отойди. Не лезь! — Ты меня выгоняешь? — окей, Дима одновременно самый талантливый и самый бездарный актёр. Подходит ближе, как-то по невинному нагло улыбаясь. — Дим, иди в пизду. — Больно бьёшь, Роденька… — Не подходи, — остерегаясь, пригрозил шваброй Раскольников, принимая правила игры. Конечно, недовольное лицо не сменялось ухмылкой, но Родиону нравилось, когда Дима обнимает его. А Диме тем более нравится обнимать Родиона. Как минимум, тот факт, что эта хмурая туча, в приоритете которой послать нахуй и завязать шнурки капюшона так, чтобы скрыться от лишних глаз, любит его всем сердцем и позволяет дотрагиваться до себя, позволяет себе целовать и расцеловывать, — стоит всего. И если бы Родиона выставили в Эрмитаж, как произведение искусства, то Дима купил бы этот экспонат и заплатил бы самые большие деньги, но перед этим обязательно улыбнулся бы владельцу музея и прошептал: «Он бесценнен и теперь он мой». — Я тебя очень люблю… — на выдохе произносит Разумихин, когда кончик швабры упирается ему в живот. Родион молчит, но затем усмехается: — Когда же ты перестанешь так влюблённо вздыхать? — Когда Ленский станет натуралом, Верховенский перестанет смотреть аниме, а Сашка разлюбит энергетики.       Раскольников заливается смехом, сгибаясь и хватаясь обеими руками за живот. Швабра с глухим стуком падает на пол. Таких случаев, когда Родион может вот так искренне рассмеяться очень мало. В детстве вообще можно было на пальцах посчитать. Дима тепло улыбается, а осознание щекоткой оглаживает внутренности, по спине бегут мурашки, а щёки предательски алеют — он никогда не откажется от Раскольникова, только если тот однажды не скажет, что чувства остыли. Но Дима добрый и понимающий — да, будет больно и даже слишком, но если так будет лучше для Родиона, то он отпустит. Конечно, полюбуется последним мгновением, постарается запомнить каждую прядку чёрных волос, каждую венку на шее, просвечивающуюся сквозь бледную кожу, каждую родинку. А затем отпустит. — Ты… Перестань быть таким чудесным, — ворчит Родя, всеми силами стараясь скрыть смущение. Теперь уже смеётся Дима. — Я не говорил ничего смешного! — Нет… Нет… Ха, я… Я просто не могу… Ты такой милашка. — Хватит! — Нет. — Перестань, Дима. — Почему? — Когда ты такой, мне… Я… Сука… — и в какой точно момент слова стали распадаться и забываться, Раскольников так и не понял, поэтому приставил руку ко рту, чтобы если что, вовремя успеть захлопнуть самого себя и не взболтнуть хуйни. — Мне хочется тебя поцеловать. Дима понял только одно: это был удар на поражение. Изо рта сейчас вспоется girl in red, а из глаз побегут радужные слёзы. Сердце, которое, кажется, ещё секунду назад перестало работать, решило разыграть барабанное соло. Концерт на миллион людей, надо чтобы слышали все. И чтоб на бис. Это правда сердце так бьётся или он уже умер от передоза любви? — Женись на мне… Родион щурится: — Что ты несёшь? — Ты не хочешь жениться на мне? — Что за вопросы? Свадьба? Почему бы и нет? Но без пышных церемоний и ужасных конкурсов, а с друзьями и в другой город. Страну. — Поехали в Таиланд, когда повзрослеем. Там очень вкусное манго, а ещё там море, пляж и просто шикарные фруктовые коктейли, — кажется, Дима настроен решительно. — Так и хочешь окольцевать меня? Режим Родион-кокетка — очень редкий экземпляр, но один из самых завораживающих для Димы. В такие моменты он буквально забывает как дышать и просто наблюдает. Однажды они сидели дома семьи Раскольниковых, делали домашку, и вдруг Родиону словно по башке стукнули — он встал, а затем посверлив Диму взглядом, сел тому на колени. Сказать, что Разумихин ахуел — это не сказать ничего. Он мало того, что воздухом подавился тогда, так ещё и раскраснелся весь. — Возможно. А ты бы не хотел? Звенит звонок, и суета в коридорах затихает. Детские голоса замолкают, и музыка из чьей-то колонки перестаёт играть. Впереди ещё несколько уроков, но им бы очень хотелось их прогулять, хотя бы здесь, в проветренном влажном спортзале. И чтобы вместе. Диме стало стыдно за мысль о том, что… А вдруг он опять сядет к нему на колени? — Чего?! — А? Вслух. Дебил, блядь. — Ничего. Пошли на урок уже, — невинно улыбнувшись, Дима, почесав затылок, схватил рюкзак и выскочил из спортзала. Разумихину хочется ударить себя чем-то тяжелым. А ещё, по всей видимости, настало время поговорить с Дуней и Олей об этих их фанфиках.

***

      У сидящих на последней парте есть достаточно привилегий. Первая из них — если вас спалили при списывании, то пока учитель стремительно шагает к вам с желанием забрать телефон, у вас есть доли секунд, чтобы спрятать его куда-нибудь и сделать вид, что вы слишком честны и даже не собирались делать гадостей. Вторая и, наверное, самая шикарная — даже если учитель вас видит, то, по крайней мере, вы не видете его. Кому вообще понравится смотреть на это озлобленное лицо? — Можно и поспать, — спокойно улыбнулась Дуня, оглашая третью причину. Оля, сидящая рядом и читающая очередной фанфик, коротко хохотнула, но кивнула. О такой подруге, как Оля, можно только и мечтать. Она лишь с виду кажется легкомысленной, но очень проницательна. Урок начинается, а значит ещё сорок минут беспросветной писанины до мозолей между пальцев. И о чем они только думали, оформляя документы в десятый класс? Раскольниковой откровенно скучно — она глядит в окно, чиркает ромашки на полях, теребит свои волосы, щёлкает пальцами. В общем, коротает время, как может. Монотонный голос преподавательницы уже три минуты диктует содержание какой-то таблицы, и Дуня слышит её, но, к всеобщему сожалению, не слушает. Скука заканчивается, когда Оля протягивает ей записку. «когда ты уже ей признаешься мммммммм» Дуня, закатывая глаза, знает, что Олька улыбается, подперев щёку рукой. Шиппер однажды — шиппер навсегда.

«иди нахуй;)»

Дуня то не дурочка и сама знает, что молчать долго не сможет. И что они там не говорили на тему, что тайное может остаться явным — да, это так. Но почему они не предупредили, что оставлять в тайне чувства будет так больно? «Ой да ладно…!!!!!! Ты же ей тоже нравишься!»

«нет.»

«что за агрессивные точки?»

«что за агрессивные восклицательные знаки.»

«фу»

«ты»

В следующую секунду Дуне прилетает подзатыльник, и та, сгорбившись и чуть не влетев носом в парту, хохочет в кулак. «я же не шучу. ты ей тоже сто процентов нравишься. дуняяяяяя»

«А ты почему не признаешься Машке Мироновой? М?»

Брюнетка не смотрит на лицо подруги, но знает, какая гримаса застыла на её лице. Словно её поймали с поличным, а она не может придумать отмазку. Уж Дуня то знает толк в дружбе. И знает, что если и Маша-восьмиклассница с Олей просто дружит, то Оленька с Машей — нет. Оля бесстрашная, но признаться Маше боится. Вот и Дуня тоже смелая и вовсе не застенчивая. Но от одной лишь Таниной улыбки думается, что жизнь прожита не зря, от одного её «доброе утро» в вконтакте в голове мысль, что теперь можно умереть спокойно. «Ага, блядь, спокойно. У меня тут все волосы дымом встают» — раздражённо думает девушка, качая головой. Была бы это любая другая девушка, она бы может и призналась. А тут Татьяна Ларина! Угораздило ж. «во-первых шат ап, а во вторых речь не обо мне, душенька моя. думаю, ты ей тоже нравишься»

«я ей нравлюсь так же, как ты умеешь решать уравнения через виета»

«дискриминант навеки»

«Аминь»

      Они тихо засмеялись. В классе продолжалось длиться что-то бесконечно нудное, а открытый параграф до сих пор оставался непрочитанным. Весеннее обострение охватило абсолютно всех, но если остальные уже счастливы со своими партнёрами, то Раскольникова, если не возьмёт все в свои руки, останется влюблённой вдовой-лесбиянкой до конца своих дней. С приходом весны Таня надела красный шарф. И Дуня не знает чего хочет больше: заботливо обвязать этот шарф вокруг её тонкой шеи или же активно-агрессивно протянуть к себе и поцеловать. Оля бы назвала её жестокой альфой и посмеялась. Дуне же вообще не смешно, ведь походу у неё кинк на слово «госпожа». «да перестань ты так тешиться. прикинь взаимно.»

«это таня, лол, думай, чо говоришь»

«я по-твоему слепая?!» Дуня вспоминает, как Оля просила её прочесть название бургера в кфс на большом, нет, огромном, табло.

«да»

Строчки на листке заканчивались, а этот диалог так ни к чему и не привёл. Вот же она, объект её обожания, сидит и пишет, пишет, слушает учителя и вчитывается в термины. Дуня чувствует себя максимально по-идиотски, ведь сама когда-то подшучивала над Женей и Вовой, Петей и Колей, Сашей и Лёшей, Родей и Димой — все они были друзьями и стали встречаться. Ирония. Теперь, видимо, жизнь захотела подшутить над Дуней. И не просто подшутить, а дать нехилый пинок. Как там говорилось? За что боролась, на то и напоролась. — Хочешь, я сама у неё узнаю? Ну… То есть, ненавязчиво спрошу, понимаешь? — зашептала Оля у самого уха, и Дуня вздрогнула. — Зачем? — Вижу же, что ты боишься… Будет легче, если я хотя бы что-то разузнаю? — Наверное. Раскольникова, оказывается, трусиха. И не знает чего боится больше: страха неизвестного или страха быть отвергнутой. — Не надо, — твёрдо заканчивает брюнетка, зачесывая передние пряди назад. Оля качает головой: — Уверена? — Да ни в чём я не уверена. Всё. Сиди, слушай эту каргу, — отмахнулась и закрыла глаза, хрустя кистями рук. Знала, что Оля сейчас обратно полезет в телефон, но останавливать её не стала. Самой сейчас не до учёбы.       Сводя своих лучших друзей, Дуня и представить не могла, как же им сложно признать свою симпатию к товарищу. Теперь она понимает лучше всех. Но сейчас они целуются, обнимаются, и Дуня бесконечно рада за этих мальчиков, даже гордится собой, ведь шипперство спасает мир, может, тогда и у неё есть на шанс на своё личное счастье? Ведь это Таня. Прекрасная девушка, которая может раздолбать ваше сердце в пух и прах. Танечка… Добрая одноклассница, которая видит людей насквозь, и этот факт больше всего пугает Раскольникову — вдруг, она уже знает? Знает, молчит? Молчит, потому, что чувствует то же самое и боится? Или молчит, потому, что не хочет обидеть её? Всё это сводит с ума. Теперь Дуня понимает каково это — влюбиться в близкого тебе друга. Черт бы побрал, честное слово. Первая любовь чиста и прекрасна? Чиста и прекрасна Татьяна Ларина. А любовь — это сплошной пиздец.

***

Владимир Ленский: пошли на карусели покрутимся. Евгений Онегин: зачем. Владимир Ленский: пош-ли. И Женя пришёл. Вова уже ждал его, а когда соизволил поднять голову и взглянуть на одноклассника, широко улыбнулся и помахал рукой: — Я купил тебе булочку с маком. Она свежая, сегодня утром пекли, попробуй. Онегина пронзает эта забота. Этот ангел спустился с небес и достался ему. Наверное, в прошлой жизни Женя помогал бездомным и открыл с десяток приютов. — Ты… Правда купил мне булочку? — голос становится звонче, и Жене кажется, что он сейчас всплакнет. — Ну, да, — Вова повел плечом, отдавая угощение, — попробуй. Она вкусная. Мама купила такие на выходных, и… Так получилось, что мы съели их за один вечер. Но зато я был таким счастливым! Вот знаешь, сидел я, значит, пытался учить физику и ел булочку с маком… И сразу так на душе спокойно, словно нет никакой физики. Словно всё вокруг так сладко и ароматно… — Вов, я понял. — Ой, прости! Заболтался, совсем. Женя усмехнулся, целуя Вовину руку: — Не извиняйся. Мне нравится слушать тебя. — Даже когда я рассказываю тебе сюжеты турецких сериалов? — О, это вообще моя любимая тема, — отрезал Онегин, и они оба засмеялись. — Ты, кстати, готов к каникулам? — А что к ним готовиться? Если ты об оценках, то у меня всё просто замечательно. — Достался же мне… Джимми Нейтрон, — хохотнул Вова, отталкиваясь ногой от земли и раскручивая карусель. Женя по-доброму закатил глаза, откусывая маленький кусочек булочки. Мак осыпался прямо на губы. — Бля… М! Это вкусно! Вова продолжал раскачиваться, улыбаясь. Довольный собой, от этого и двойка, схваченная на биологии за невыученный материал, остаётся забытой и нерасказанной Жене. Потом исправит. Наверное. — Я буду спать на каникулах. Онегин ухмыльнулся: — Почему-то я даже не удивлён. — А что такого? Отдых и только отдых! — провозгласил Володя. — А ты где будешь? — Наверное, с мамой куда-нибудь поедем, она любит выбираться в другие города. — Хочу познакомиться с твоей мамой. — Не терпится побыстрее увидеть тёщу? Женя засмеялся, а Вова нервно сглотнул и остановился, переставая крутить карусель: — Что ты сказал? — Ничего. — Нет, я слышал! — словно маленький ребёнок, который хочет докопаться до ответа, Вова подпрыгнул к Жене и схватил того за плечи, приблизившись к его лицу. Онегин, совсем чуток смутившись, улыбнулся: — Тебя поцеловать? И вот такие мгновения зовутся счастьем. Женя был просто неслыханно рад, что все, что было тогда, до нового года, осталось в том же году. Ленский, вновь хохочущий, вновь яркий и искристый, обнимает теперь крепче и нуждается в Жене по его словам, как доширак в приправе. Да, иногда даже такие вещи звучали романтично. И как Женя то нуждается в нём… Володя — кислород, он — солнце, свет. Володя для него — все, и как же приятно осозновать, что это взаимно. — Я хочу нарисовать тебя. — А я хочу тебя, — улыбаясь, ответил Женя. Ленский заливисто засмеялся, откидывая голову назад. Рук с Жениных плечей не убрал, мягко сжал их и провел вдоль шеи, замечая, что та очень холодная, почти ледяная. — Почему шарф не носишь? — Забыл. — У тебя шея холодная, дурачина, — сходит на шёпот и улыбается, заботливо так глядя на Онегина. Утыкается носом в его шею, обжигает дыханием и слегка, еле касаясь, целует. — Береги себя. И казалось, находясь в этом нескрытом от чужих назойливых глаз месте, где любой прохожий может подойти и в лицо обозвать пидором (ведь это Россия), они стоят и просто наслаждаются друг другом, пытаясь унять внутренних то ли бабочек, щекочущих живот, то ли птиц, готовых выпрыгнуть из сердца и раствориться в солнечном небе салютом. Держатся за руки, осторожно переплетая пальцы, тянутся ближе, водят руками по рукам и не хотят отпускать дальше, чем на пять сантиметров. Ни к чему это расстояние. Они и так слишком долго были порознь. — Булочка очень вкусная, кстати. В следующий раз угощения с меня. Я куплю тебе твоё любимое крем-брюле. Вова приложил руку к сердцу, с драмой всхлипнув: — Крем-брюле…? — Да. Хоть целый ящик. Только попроси. Минутная тишина прервалась абсолютно серьёзным: — Женечка, у меня нет денег на кольцо, но выходи за меня. — Я тебя и без денег любить буду. — Хэй! — Что? Могу стать твоим папиком. Володя ткнул его локтем в бок и пресно хмыкнул. — Ты не старый. — Тогда спонсором. — Спонсируй меня своей любовью. И всё. Этого мне будет достаточно, — обнимая Женю, прошептал Вова.       Время точно остановилось, и Женя буквально чувствовал, как собственное сердце, всегда работающий орган, заглушает своим шумом уличную тишину небольшого дворика. Кажется, сейчас все услышат этот ритм и поймут, что он — влюблённый по уши мальчик, которому очень, невероятно повезло иметь его — второго мальчика, сердце которого перестаёт стучать в такие моменты. Оно вырисовывает что-то невообразимое, называет это любовью и бросается персиковыми красками в них, заливая их щёки, уши и кончики пальцев, так крепко вцепившиеся в чужие плечи. Что ж, целоваться приятно. Особенно с Ленским. Особенно, когда он прижимается всем телом, да так, что его кудри щекочут его кожу, или когда он встаёт на носочки, оставляя маленький поцелуй на подбородке, а потом уже на губах. Восхитительно. Просто волшебно. Если так подумать, то делать с Ленским абсолютно всё — приятно. Будь то домашка, ночные переписки, прогулки после школы, подобные свидания — всё это приносит радость. — Ты вкусно пахнешь, — цедит куда-то в затылок, целуя чёрные завитки. Ленский, Ленский, Ленский… Фамилия остаётся цветочным дождём где-то в просторах души. Дождём не потому, что непогода, а потому, что там, где-то внутри, благодаря Вове светится солнце, а после дождя с солнцем всегда появится радуга. Кстати, радужные заколки на Вовиных волосах выглядят очаровательно. — А ещё ты такой маленький… Вовино смеющееся «слышь» пролетело мимо ушей, но Женя все равно улыбнулся. — Мне нравятся скетчи, которые ты рисуешь на уроках. Ты большой молодец… Хотел бы я тоже так рисовать. — Зато ты умеешь играть на пианино, Жень. А это огромный труд. Не стоит обесценивать музыкантов, — Володя щёлкнул того по носу, целуя туда же, — сыграешь мне что-нибудь? — Всегда буду играть. — Хочешь, тебя нарисую? — Меня? — Тебя. Могу и себя. Будет фанарт нашему пейрингу. — Ты что- — Молчи. Мне Оля все уши прожужжала. Онегин тихо рассмеялся, склонив голову так, что его лоб касался Володиного лба. Карие глаза блестели. — Я не против нашего пейринга. Это же мы. — Да… Это мы. — А может… О! Хочешь, я про нас мини-комикс нарисую! Ну, типа… коротенький такой, типа манхвы! — Манхв-? Манхвы? Я не разбираюсь, прости. Иногда, вещи, о которых говорили его друзья, были до того неизвестными, но увлекательными в слушании, что Жене тоже хотелось впасть в их разноцветный мир, который они зовут «фандомы стекла и радости». Петя же дольше всех смотрит аниме и может посоветовать что угодно. Жене нравится их слушать. А ещё Жене нравится спрашивать об этом у Вовы. — «А вот этот персонаж… Он хороший?» — «Да! Его очень здорово раскроют, смотри дальше». — Манхва — это… корейский комикс, обычно рисуют в цвете. Могу порекомендовать парочку. Уверен, ты оценишь. — О… И ты хочешь нарисовать такой о нас? Женя хотел распищаться, как ребёнок от восторга. Вова хочет нарисовать комикс! С ними обоими! Резко захотелось расцеловать это чудо, но ещё сильнее хотелось его послушать. Одно удовольствие. — Да! — загорелся вдохновением, видно сразу. — Там будем мы, ребята, но в основном мы. Какая-нибудь маленькая зарисовочка, где мы, например, на свидании у реки, на пикнике, на крыше. Или просто дома, лежим на кровати и играем в геншин. — И целуемся? — И целуемся. А в ставках будут мои стихи. Голос пропал. Онегин хотел сказать, что идея просто замечательная, но слова не выходили ни в какую, и поэтому он просто молча глядел на сверкающего Володю, в голове которого уже, наверное, перебирались десятки строк тех самых вставок, которые придадут будущему шедевру более чувственный ряд. Володю хотелось слушать. — А тебе нравятся стихи в ставках? — Очень. — резко и ясно. Женя кивнул. — Блин, телефон садится, можешь дать свой? — раздасованно сплюнул поэт, кладя мобильник обратно в карман.       Молча отдав телефон, Женя оглянулся — никого, даже детей, которые обычно собираются во дворе в это время, не было. Уже март. Меньше, чем через три месяца, учебный год закончится. Меньше, чем через три месяца, наступит лето. Настанет тепло, и солнце будет светить каждый день, заглядывая сквозь тонкие шторы рано утром. И возможно, это будет самое блистающее их лето, ведь через год экзамены и поступление. Как минимум, тут два варианта: все сидят дома, боятся жары и смотрят аниме, либо же Саша с Вовой вытаскивают всех на улицу и они сидят где-нибудь в теньке и спокойствии ровно до того момента, пока кому-то не захочется пообливаться. А такое будет. И Женя готов поспорить, что инициатором водного побоища будет его парень. — У тебя что-то под чехлом… — Вова притих и достал из-под чехла смявшуюся бумажку, осторожно, стараясь не порвать её полуживые уголки, развернул. — Ахренеть… Это… Это… Твою ж налево. Не говори, что ты носил моё стихотворение под чехлом всё это время. Флэшбэки наплыли сами собой. Тот самый безбашенный хэллоуин. — Ты сочинил мне стихотворение? Володя усмехнулся, засияв блестящими глазами. Тепло, подаренное столь чудесными напитками, не давало октябрьскому морозу продирать до кончиков ушей, а потому Вова чувствовал себя комфортно, даже перчатки позабыл на входе — шёл, припеваюче, обернулся, но продолжил идти. Красное то ли от алкоголя, то ли от ветра лицо озарила улыбка: — Я сочинил любовь. Ленского будто водой облили. Из ведра и ледяной, прям как шея Жени. — Да ладно… Чёртов романтик! Зачем ты вообще его носишь?! — Ты сочинил его для меня, разве я могу иначе? — глядя на засмущевшегося Вову, Женя широко улыбался. — Это же просто стихотворение! Тем более, написанное мною в порыве чувств. — Вот именно, mon cher. Чувств. Ты написал это с любовью, помнишь, ты сам сказал, что сочинил любовь. И это самое главное. Целуя вихристую макушку, Женя чувствовал, как трясётся Вова в его руках. От холода или от смущения, не поймёшь. Но пока он прижимается к старшему и обнимает своими тонкими руками, Женя готов уловить в этой дрожи мелодию. Порой, музыканты сходят с ума и делают это добровольно. И Женя решил, что если сойти с ума — это слышать музыку везде, то он прыгнет в это яркое сумасшествие не закрывая глаз. — Обещаю. Я тоже сочиню для тебя любовь. И сыграю её тебе на закате.

***

— Чёрт, я так устал от этой подработки… — Петя буквально валится на Колину кровать, снимая носки и толстовку. — Зачем ты вообще устроился работать? У твоей же семьи есть деньги, в чём проблема? Или ты на обучение копишь? — Ставрогин обеспокоенно глядит на своего парня, ставя предназаначенную для него чашку с какао на стол. Садится напротив на корточки и приглаживает русые волосы за ухо. — М? Петя насупился и вскинул подбородок: — Ха! Какие деньги на обучение, Коль? Я на бюджет! Только бюджет! — А в чем тогда смысл? На свою Японию копишь? Верховенский тихо смеётся, поворачиваясь лицом к Ставрогину. — На мангу. — Серьёзно? И ради денег на мангу ты каждый день после школы в розовом фартуке стоишь за кассой и делаешь кофе? Ты бы мог попросить у меня. — Зачем? Я и сам могу заработать. — Не знаю… Усталый вздох Ставрогина заставил Петрушу добавить: — Деньги лишними никогда не будут, а тут меня взяли на подработку — это же какая удача! Мне платят достаточно. — Это ж сколько ты манги решил купить? Петруша слабо улыбнулся: — Много. На билеты в Японию накоплю, — поцеловал Колю в лоб, попутно осыпав лицо нежными касаниями, — и уедем в будущем. — Петя, Петя… Учёба вместе с подработкой отнимала много сил, и Ставрогину было как-то стыдно, что он не может никак помочь или отговорить Петю от этого. Если тот упёрся, то не то, что бараньим рогом, а целой стаей баранов. — Останешься с ночевой? — перебирая мокрые прядки Петиных волос, тихонько спросил Коля.       Тот в ответ что-то невнятно промычал, но раз он остался лежать, то Коля посчитал это согласием. Они часто оставались друг у друга с ночёвкой, начиная с давних времен, и быть честным — Коля считает именно ночёвки самым лучшим их совместным временепровождением. Ночные разговоры протекали до самого утра, дополняясь поцелуями и крепкими объятиями. Коля бы уже давно предложил Пете встречаться, если бы знал, что это так здорово. Гораздо раньше. Через несколько часов, когда от рубиловки в приставку уже слипались глаза, а несколько пачек чипсов валялись пустыми на столе, но спать до сих пор не хотелось, они просто улеглись на кровать. — В чате класса опять какой-то бунт, — зевнув, усмехнулся Верховенский. — Что на это раз? — Не знаю, не долистал ещё до источника. — Я хочу заплести тебе косичку… В окно светил одиночный фонарь, заливая мрачно-оранжевым цветом шторы и полоску ковра, лежащего возле кровати. Хотелось скорее выйти на каникулы, чтобы спать и спать, а ещё гулять с друзьями, а потом провожать Петрушу до дома и целоваться под козырьком старого подьезда, который скоро рухнет. На эти руины Петя обязательно повесит свой радужный флаг, как знак того, что он здесь был. — Волос не хватит для косички. Хочешь, чтобы я волосы отращивал? — Если тебе будет комфортно, то пожалуйста. А теперь присядь немного. Переплетая между собой русые прядки, Коля заметил, что некоторые темнее, а у самого лица — светлее. Выглядит красиво, словно покрашены, но Коля то знает, что Петя не был в парикмахерской полгода точно. Чистые волосы пахли травяным шампунем. Напоминает запах леса, когда гуляешь по заросшей травой тропинке, идёшь, слушаешь пение птиц, вокруг одно лишь спокойствие, а впереди ещё девяносто дней лета. А лето они ждут, кажется, больше всего. Особенно Петруша, которого в морозные дни очень часто клонит в сон.       Специально для этого Коля приносит в школу термос с кофе, чтобы Петя не спал на уроках. И карамельные конфеты. Петя обожает ириски. Да и вообще все их любят, поэтому содержимое мешка исчезает очень быстро. — Спасибо, что так заботишься обо мне, — почти шепотом произнес Петя, откинув голову и взглянув на Колю, — я очень тебе благодарен. — Ты не должен благодарить меня за это. Ты же знаешь, что я ради тебя сделаю всё. Люблю тебя просто… Если бы знал, что встречаться так классно, уже давно предложил бы встречаться. — Думаешь, я бы согласился? По комнате разлился тихий спокойный смех. Коля кивнул. — Правильно думаешь. А насчёт подработки не переживай. Накопления пойдут на пользу. Коля и сам знал, что накопления пойдут на пользу. Кому же в подростковом возрасте не нужны деньги в кармане? Ставрогин отлично понимал намерения парня и полностью его поддерживал, чтобы тот не опускал руки и всегда улыбался. Прижав того к себе за плечи, Коля оставил лёгкий поцелуй под линией роста волос. — И если ты захочешь, я куплю тебе всю мангу этого мира. Я очень тебя люблю. В комнате повисла отходящая тишина, внезапно разорившаяся громким Петиным чихом. А потом он вдруг рассмеялся, прижав Колину голову к своей груди. Оба не знали, что ещё сказать и нужно ли вообще что-то говорить, поэтому просто сидели на кровати, обнимаясь. Определённо, Коля не врал и не знал, воспринял ли Петя его слова за шутку или нет, но он просто должен был это сказать. Хотел, чтобы Петя знал, как он ему дорог. Верховенский хихикал, целуя чужой затылок, и не унимался. — Это прозвучало, как реплика из самой мыльной гет-дорамы, я не могу, — вытирая выступившие от смеха слёзы, Петя старался успокоиться, чтобы ещё один приступ не убил его и так мёртвые от энергетиков лёгкие. Ставрогин стукнул того по лбу и встал, делая последний глоток какао: — Иди нахуй. — Я правда очень тебя люблю! — вытянув руку вперёд слишком резко, Петя грохнулся пластом на кровать и опять рассмеялся. — Иди. Нахуй. — Только если на твой. Коля остановился в дверях. — Как скажешь, — а потом резко начал надвигаться на взбалмошенного Петрушу. — Ой, не, не, не! Я пошутил!

***

Татьяна Ларина: простите, ладно? Татьяна Ларина: я не хотела ничего пересылать. меня заставили. Владимир Ленский: что случилось? Авдотья Раскольникова: чо там опять учудили? Татьяна Ларина: после каникул мы пишем впр по русскому, математике и двум предметам на выбор. Татьяна Ларина: но раз этот выбор уже сделали за нас, поэтому посоветую закупиться валерьянкой. Татьяна Ларина: дамы и господа Татьяна Ларина: история и биология.