Добро пожаловать в физмат

      Свои первые майские выходные Саша желал провести дома, в компании ноутбука, видеоигр и кучи вредной еды, которая потом наверняка отложится в виде сыпи на лице. Учёба в последнем весеннем месяце откладывается на второй план. Он даже не помнит, когда в последний раз делал домашнюю работу самостоятельно. — Сына, ты уверен, что хочешь просидеть все майские дома? У вас с друзьями нет никаких планов? — откликается женщина, занимаясь очередной глажкой — кажется, так и бедный утюг скоро накроется. — А что? Отпустишь пить пиво на целые каникулы? — Чацкий, ехидно посмеиваясь, относит стопку вещей к себе в комнату, закидывая те в шкаф и тут же хлопая дверцей, чтобы ничего не вывалилось. — Только при условии, что весь следующий месяц посуду будешь мыть ты. — Ага, щас! Мытье полов, окон, готовка, да всё что угодно, только не мытье посуды. Саша не был столь брезгливым, но когда запах жареной картошки остаётся на руках и не отмывается даже пемолюксом, то каждый раз, как в последний: «К чёрту посуду…» — а потом у него на столе скапливается гора чашек, вилок, блюдечек, в которых когда-то лежал кусок пирога, а сейчас только засохшие крошки. Ольга Ларина: вы, черти Ольга Ларина: у меня дача свободна на майские Татьяна Ларина: это ж откуда такие новости? Ольга Ларина: я всё разрулила;) — А, хотя, знаешь. Я согласен.

***

      Как они, одиннадцать человек, уместились в машине Онегина, наверное, знает только всевышний. — Вам, ребят, в багажнике удобно? — спрашивает Женя, не отводя взгляда от длинной, кажется, бесконечной сухой трассы. Ехать до деревни, где находится дачный участок семьи Лариных, часа три, не меньше. И вот они едут уже целых полтора, с открытыми настежь окошками и включённым кондиционером, так приятно охлаждающим лодыжки. Рядом с Женей на переднем сидении, подтянув ноги к себе, разгадывает кроссворд Володя — в смешной панаме и красными от духоты щеками. Женя находит это до безумия милым. — Нормально! — отзывается Оля, для достоверности факта махая рукой. Машина большая, значит и багажник просторный. Постелив мягкий плед, первым туда запрыгнул Петруша — сейчас сипло посапывающий на коленях Коли — затем сам Ставрогин и Оля, притащившая с собой колоду карт. А ещё несколько пакетов с едой и чудесными напитками.

— Нахуя нам три ящика пива, вы чо, ебанулись? — говорил Разумихин в самом начале. — Да, шампанское тоже пробейте, — говорил Разумихин, стоя на кассе с забитой до краёв тележкой.

— Тихо ты, блин, он же спит, — тут же шикает Коля, откладывая партию в биту. Девушка поднимает руки в примирительном жесте и пальцами показывает, что закрывает рот на ключ, а ключ выбрасывает в окно. Они играют пятый раунд со счётом 2-3 в пользу Оли, и если честно, будь здесь Женя или Лёша, то было бы 0-0-5. Потому, что этих парней не проведёшь.       На коленях у Дуни уместилась Таня, которая очень долго отказывалась и говорила, что им лучше сесть в багажник, говорила, что она отдавит Раскольниковой все ноги — Дуня на это только покрутила пальцем у виска, мол, ты, пушинка-снежинка, отдавишь ноги мне? Ларина до сих сидит вся красная и читает книгу, то и дело показывая смешные отрывки подруге и тормоша её чёрные волосы, успевшие отрасти достаточно, чтобы у лба можно было собрать маленький хвостик. На Тане красный сарафан с тонкими бридельками, и Дуня успела пересчитать все родинки на её узких плечах, покрывшихся красным — хочется верить, что только из-за высокой температуры, а не из-за высокого напряжения, которое восполняла эта мега-странная фаза — передружба-недоотношения. Дуня планирует обо всем рассказать. Она же сама подбивала парней признаться друг другу, теперь настало и её время. — Лёш, заебал, хватит мне в ухо угукать.       Молчалин тихо смеётся, утыкаясь лицом в Сашину шею и думая о том, какой же ахуенный шашлык они пожарят, когда приедут. Вытягивает руку к окну, второй придерживая за талию сонного Сашу, который смог заснуть только под утро, и теперь ворчит даже на собственные очки за то, что те спадают на кончик носа.       За окном зелёные поля, такие же бесконечные, как и эта дорога — вдали ни деревьев, ни домов, ни даже какой-нибудь фермы. Кажется, этот яркий ковёр застелил собою всё живое, занимая гигантскую площадь. Солнце печёт по самое не хочу, подкрашивая бликами зеркала бокового видения, — жаркое такое, будто бы нет никакого месяца до конца учёбы, они проспали его, и сейчас на дворе июль, а школа осталась позади, как и странички дневников, последняя дата в которых зафиксирована тридцатого апреля. Посередине сидит Дима, и на его коленях главенствует Родион, успевший за эти полтора часа вспомнить все давно забытые анекдоты по типу «заходит улитка в бар». Раскольников по-особенному улыбчивый — конечно, нахватал пятёрок по физике, ещё бы не радоваться. А ещё он сидит на коленях у Димы. У Димы Разумихина, буквально мечтавшего об этом больше года. У Димы Разумихина, который всеми силами подбадривал Родиона не забивать под конец на учёбу, чтобы выйти без троек. У Димы Разумихина, который делает его по-настоящему счастливым и не даёт больше чувствовать себя одиноким. — Поспи немного, ехать больше часа ещё, — шепчет на самое ухо, поправляя Родиону волосы, непослушно выбивающиеся из-за ветра, заползающего в салон на полной скорости. Раскольников мычит в ответ что-то неразборчивое, прикрывая слипающиеся глаза и немного расслабляясь. Всё-таки он старается перенести всё давление на ноги, чтобы не обременять своей тяжёлой тушей Диму, изначально сказавшему, что только рад будет, если Родиону будет комфортно — на этих словах Родион чуть не зарыдал: — «Я тебя не заслуживаю…!» — Столица Австралии? — Володя жуёт кончик карандаша, с горечью понимая, что спать на уроках географии было совсем некстати. — Канберра, — Танюша умница-красавица-спортсменка-комсомолка не спит на уроках. — Бразалии? — Бразилиа. — Индонезии? — Джакарта, — а это уже вставляет Онегин, — тебе попался географический кроссворд? Ленский недовольно морщится, сканируя взглядом новую страницу с вопросами: — Походу, — поворачивается назад и протягивает журнал через сидение, — Тань, будешь разгадывать? — Давай попробую. Останавливаются они через двадцать минут на заправке — пахнет бензином и машинным маслом, а ещё шум фур заглушает всё вокруг, но это, наверное, лучшая часть за всю их поездку. Чацкий вываливается из автомобиля, придерживая ладонь у рта, намекая Лёше, чтобы тот сбегал за водичкой. В маленьком магазинчике играет надоедливая песня из тиктока, и ребята заходят туда нехотя, ведь за кассой стоит злая старая женщина, зыркающая на них из-под тёмных дуг очков-половинок. — Зачем мы сюда зашли? — уставшая Раскольникова рассматривает немногочисленные витрины, про себя матеря цены и тех, кто их составлял. Шоколадка — 270 рублей?! Тут что, закупается президент? — Не знаю, вы сюда пошли, вот и я пошёл, — Вова трёт глаза и расчесывает комариные укусы на руках, чуть ли не лопая в кровь надувшиеся красные пуговки. Он следом идёт за Онегиным, которому нужно оплатить счёт за бензин, по пути сгребая к себе две упаковки кириешек. — Володь, положи эту отраву на место, — тихо говорит Женя, наклонившись к парню, — у нас в машине несколько пачек. — Там нет таких. — «Таких» это каких? В ответ Вова тычет упаковками ему в лицо, и Женя читает — острые, со вкусом кальмаров и с соусом внутри. — Вау. Володь, у нас в машине лежат точно такие же, — чеканит каждое слово. — Нет у нас таких. Их ещё неуспевшую разродиться дискуссию прерывает кассирша, так нахально кашлянувшая — хлопнула терминалом прямо по столешнице, уставив руки в боки. Володя молчит. Женя сдаётся первым, понимая, что ещё немного, и им сделают замечание: — Господи, ладно, ещё вот эти кириешки пробейте, пожалуйста.       Ленский победно улыбнулся — не было бы тут этой сварливой особы, он бы поцеловал Женю, но пока что лишь со сверкающей воображаемой короной и эпичной музыкой в наушнике выходит на улицу. В нос опять ударяет резкий запах бензина, отдающий в затылок не самым приятным головокружением. В тридцати метрах от здания выстроены грузовики и огромные гудящие фуры, возле них курят мужики в клетчатых рубашках и майках-алкоголичках, а за ними — лес. Спустя такую долгую дорогу они наконец-то заехали в районы, где не ловит связь. Возле машины в рядок построились Дима, Родион, Коля, Петя, Оля, Дуня с Таней, и Лёша, придерживающий укачавшегося Сашу, в данный момент хлебающего воду, как эликсир последнего спасения — Вова поднимает глаза выше, встречаясь взглядом с ослепительными солнечными лучами, так по-летнему напекающими руки — в голове сразу мелькают флэшбэки из детства, с Адлерских набережных, где по вечерам гуляют туристы, а днём — обжигают голые ступни пришедшие на пляж. Ступи на песок — сгоришь, не успев добежать до мокрого каменистого прибрежья. Володя улыбается, подхватывая Онегина под руку: — У тебя волосы, кажись, выгорать начали, — и крутит в руке первую кудряшку у виска, подмечая, что та стала светлее. Женя ничего не отвечает — целует куда-то в макушку и зевает, втюхивая Вове пакетик с его хотелкой. Момент возвращения обратно на свои места все оттягивают до последнего, ведь ехать ещё час с лишним, а там опять все ноги затекут, но жаловаться никто не смеет. Первое: они едут в машине Жени. Второе: Женя — водитель. Третье: Женя — злой водитель, который беспрерывно следил за дорогой почти два часа и который если не уебет, то выкинет за борт кого-нибудь, кто скажет, что неудобно. Вывод: дайте Жене спокойно доехать и лечь спать. Желательно, в компании одного Ленского. — Сань, ты если блюешь, то давай на обочину хотя бы, — жалостно тянет Верховенский. — Я… Тебя сейчас оббл-, — Саша склоняется в три погибели, и единственное, о чём он думает, это желание доехать живым и не откинуться прямо на коленях у Лёши. Все солидарно перекрестили его, а Вова открыл картинку с Лениным и, приблизив телефон к голове товарища, сказал, что тот ему обязательно поможет. Саша бормочет что-то о том, что блевануть прямо на Володины кроссовки было бы в самый раз, но Володя его друг. С другой стороны, лучший друг, поэтому сильно не обидится, но им ехать ещё час, и тут два исхода: Женя выкидывает кроссовки Вовы, говоря, что даст ему свои, и Женя выкидывает Сашу за то, что в салоне воняет рвотой. — Прям вообще хуево? — обеспокоенная Оля держит в руке какую-то таблетку и полную бутылку минералки. — Хуево насколько?       По итогу больного закидывают в багажник, и Женя давит на педаль газа сильнее, чтобы под конец пути не вытаскивать труп бедного Чацкого, который просто хотел хорошенько отдохнуть на майских. Возле него усаживается Молчалин — боже, храните этого парня и его необъятную любовь к Саше, потому, что ему откровенно поебать на то, что, возможно, тот заблюет ему шорты или будет лепетать всякую херню в полубреду. Горизонты за окном зеленеют, становясь больше и возвышаясь широкими кронами где-то под самым небосводом. Ощущение такой неприглядной и клевой свободы, пленящей грудь чем-то до мурашек приятным, так и царит возле них, позволяя отвлечься ото всего. Холодные деньки наконец закончились, и теперь можно закинуть пальто и шапки обратно в дальний уголок шкафа, а ботинки на высокой платформе убрать в коробку, ведь те больше не пригодятся — нет грязных луж, большими кляксами расплывшихся поперёк тротуаров, нет заснеженных чёрных проталин, нет сырых тропинок, — это даёт лишний повод для улыбки. Спустя минут десять раздается очень незамысловатое тихое «Жень…» — Что? — загробным голосом отвечает Онегин, сжимая пальцами руль. Все в салоне притихли. Наступила такая выжидающая тишина, похожая чем-то на тишину, которая наступает, когда учительница открывает журнал, чтобы объявить оценки за контрольную — вроде знаешь, что сейчас будет пиздец, но всё-таки надеешься на что-то хорошее. Губы Ленского растягиваются в нервной полуулыбке, и он отодвигается подальше от грозного водителя. — Что? — ещё раз вторит Женя. — Я панамку на заправке забыл.

***

      На часах половина шестого, и они наконец пребывают к месту назначения — двухэтажный дачный домик возвышается красной крышей, обделанной глянцевой металлочерепицей — видно с самого начало въезда, как и деревья в саду, растущем на территории участка семьи Лариных. Солнце уже не печёт с такой силой, выходить из машины более, чем безопасно, и все с облегчением выдыхают, когда их ноги касаются травяной лужайки, служившей парковкой напротив длинного гаража. — Вот это я понимаю, дача так дача, — присвистывает Ставрогин, разминая усталые мышцы. Все берут по пакету и заходят во двор, с восторгом разглядывая всё, что там находится — цветочные клумбы, теплицы, сарайчик, качеля, баня и высокие ели на горизонте. Кажется, что их зауженные макушки берут конец где-то среди облаков. — Красиво! — улыбается во все тридцать два Ленский. В панаме, кстати. Все уставшие и все хотят просто побыстрее прилечь, но всё-таки находят в себе силы поставить вещи на скамью возле крыльца и обойти территорию вокруг. На задней части двора обнаруживается внушительных размеров огород — все молча перекрестились. Воспоминания об огороде и его вскапывании в тридцатиградусную жару — одни из самых худших воспоминаний. — Тут, кстати, неподалёку есть волейбольное поле, можем потом сходить, покидать мяч, — подмечает Таня, шествующая под локоть вместе с вялой Раскольниковой. — Да нам с вами такими темпами надо в секцию записываться, будем, как ребята из того аниме, — Петруша, положивший широкий и длинный на свою успеваемость, в любом случае вставит какую-нибудь фразу, связанную с 2д миром. — Ага, а Онегин и Ленский будут Кагеямой и Хинатой? — и Оля такая же. Ничего нового. Глаза у Верховенского загораются: — Женя скорее Цукишима. — Таня — Киёко. — Соглашусь. — Завалитесь уже, — фыркает Дуня, укладывая подбородок на Танино плечо и зевая, передергивается всем телом, когда комар пребольно кусает под коленкой. Здесь совершенно не так, как в городе — нет суеты, вонючих выхлопных газов, шумных проспектов. Вместо широкой бибикающей магистрали здесь одна проселочная дорогая — прямая, идущая до самого леса. Нет серых панелек, мигающих жёлтым многоэтажек, нет высоких торговых центров — здесь только несколько ларьков, в которых можно купить три литра молока за сорок рублей и хлеб за десять. Откуда-то из глубины деревни слышится лай местных собак и визги купающейся ребятни. Комфортно. Даже несмотря на сжирающую их мошкару, каждый оценил эту спокойную обстановку. — Хочу есть. — Вов, ты ел почти всю дорогу сюда. — проворчал Онегин. — Это была не еда. — Тогда зачем ты купил точно такие же кириешки, какие у нас до этого лежали в багажнике? — Они не точно такие же! Женя тяжело выдыхает и смотрит на Володю сверху вниз — тот как мухомор в этой красной панаме. Володя снимает со своего лица улыбку и хмурит брови: — Они. Не. Такие же. — Угомонились оба! Молниеносная затрещина приходится прямо по затылку им двоим, и Оля бормочет что-то про «муж и жена — одна сатана», заходя в дом. — И вообще, это ты купил мне эти кириешки! — Может, потому, что я тебя люблю и хочу, чтобы у тебя всегда было хорошее настроение? Удар прямо в сердце. На поражение. Насмерть. Володя падает Онегину в руки, пряча ладонями своё алое от переизбытка эмоций лицо: — Я тебя не достоин! Об их любви можно писать оды. Ну или в их случае, фанфики, чем любит заниматься младшая Ларина — без лишних слов кидает в беседу ссылки и довольная собой уходит в закат.

***

— Тань, можно с тобой поспать?       Дверь в спальню со скрипом открывается, и даже в коридорной темноте высокий силуэт Раскольниковой очень бросается в глаза — только сейчас Таня замечает её худобу и длинные тонкие ноги. Девушка кивает, отодвигаясь подальше к стене на просторной кровати, приглашая подругу лечь рядом. Дуня, заулыбавшись, быстренько, на носочках пробегает и запрыгивает прямо под одеяло, будто маленький ребёнок, который боится, что в любой момент монстры, прячущиеся во мраке ночных стен, схватят за ногу и утащат с собой. — Прости, мест не так много, но я рада, что тебе комфортно со мной. — Конечно, мне комфортно с тобой. Они впервые лежат вот так — друг напротив друга, смотря глаза в глаза и слушая тихое дыхание, разрывающее тишину, которую до этого нарушали лишь жужащие на улице сверчки. От Тани веет нежностью и таким уютом, что Дуня по-настоящему утопает в этой особе — даже не пытается ухватиться за что-то. Ей нравится тонуть в её цветочных духах, в больших добрых глазах, в её умных речах, длинных косах. Нравится теряться в созвездиях из родинок по всему телу и забываться под её тихий голос. Нравится быть рядом и наслаждаться этой совершенной дружеской близостью. — Почему ты молчишь? — шепчет Ларина, выбивая Дуню из своих мыслей. Та пожимает плечами. — Что-то хочешь сказать? Дуня ничего не отвечает. Эта девушка заставляет терять дар речи! Дуне кажется, что если она сейчас что-то скажет, то выйдет какая-то нечленораздельная хуйня, сквозь которую промелькнет короткое незаметное «нравишься», которое смог бы услышать только Онегин со своим острым музыкальным слухом. Вот как чувствовали себя Вова, Петя, Саша, Лёша, Дима, Родион, Женя, Коля, — все они были влюблены в своих друзей, и Дуня давно осознала, как же это сложно. Как страшно испоганить столь драгоценную связь, как не хочется испугать человека своими чувствами, оттолкнув тем самым от себя. Наверное, у парней также подрагивали руки, сердце уходило в пятки и возвращалось вновь, догадки путались и превращались в какую-то глиняную смесь, из которой толком и слепить нечего. — Нет. — Тогда почему так пристально смотришь? — Не смотрю. — и Дуня закрывает глаза, заставляя смешок вырваться из груди Тани. — Как скажешь. Раскольниковой кажется, что этой ночью она сгорит от стыда. И пепел, который останется от неё, будет пахнуть не горелым дымом, а пиздецким отчаянием. От Тани пахнет цветочными духами, а от Дуни — пиздецким отчаянием. Ещё звучит так — пиздецкое отчаяние — совершенно не так, как просто отчаяние. Тут прям сразу понятно, что человек уже не просто на стадии «ой, кажется, что-то идёт не так». Тут самое настоящее «я лечу не на самолёте, а на санях, и не на море, а в пизду, а чего добились вы?» — Дуня уже прилетела. И ей это не нравится. — Спокойной ночи, Дуня. — Спокойной ночи. Они отворачиваются друг от друга. Одна с мыслями «неужели всё-таки показалось?», другая — «неужели всё так обречено?».

***

      Просыпаются все ближе к полудню и сразу выдвигаются на речку — дефелируют пионерским отрядом с полотенцами и панамами прямо через поросшую цветами лужайку, где много лет назад была проложена тропинка, попутно отмахиваясь от комаров и мух. Больше всех прихлопнул Лёша, за это Оля дала ему возможность понести брызгалку. Теперь он идёт и делает вид, что баллончик — это микрофон, и поёт что-то на недоанглийском. Место, куда они забрели, оказалось обширным карьером, откуда открывается вид на противоположный берег — за покосившимся забором, напиханном тут и там гвоздями, виднеется левобережная часть деревни. — Ну что, ребят, кто первый будет прыгать? — восклицает Дима, подходя к самому краю — там внизу синяя гладь, кажущаяся с этой высоты прямой дорогой на тот свет. — Там есть обходная тропа, — говорит Таня и резко сворачивает вправо, откуда, по её словам, должен находиться спуск к самому прибрежью. — Не так вопрос ставишь, Димон, — подмигивает Лёша и, подойдя к другу, сначала смотрит вниз, а потом переводит взгляд на ребят, — кто не зассал прыгать? В него летит брызгалка, и парень уворачивается. Баллончик падает с обрыва и с характерным водяным плюхом занимает первое место. — Слышь, Ставрогин! — возмущённо вскрикивает Раскольникова. — Это было наше единственное спасение от комаров! Ты и прыгай первым. — Как-то высоковато, — и это говорит Петя. Петя, который, на минуточку, прыгал с балкона второго этажа на вписке. — Тут метров восемь, не меньше. — Убьёмся, — смеётся Чацкий. — Зато ЕГЭ сдавать не будем, — хохочет Володя и отбивает Саше пять. — То есть… Это и есть наш ключ спасения от физмата? Тогда я готов, — решительно кивает Родион и снимает майку. — Разбежался, — фыркает Разумихин. И всё-таки действительно — высота немаленькая, но это не десятиметровая вышка в бассейне «Дельфин», куда они ездили в начальной школе, и они не те дети, которые с тревогой задирали головы каждый раз, когда кто-нибудь из взрослых поднимался по мокрой лесенке вверх. — Ещё чуть-чуть и прямо в рай… — Завались, Коля, блядь, вообще не смешно! — Слушайте, а вы точно уверены, что это вообще безопасно? — Саше уже не так весело, но он стоит у самого края, боязливо отводя глаза. Смотрит куда угодно, но только не вниз — страшна не сама глубина, а поверхность, о которую разбиться в осколки означает… Ну, сдохнуть. Типо, вообще без шуток. — На ком проверим? Все переглядываются, но пальцем не тычат — здесь только манерная гопота и джентельменские приличия. — Петя, ты прыгал тогда с балкона, — вспоминает Ленский. — Вов, второй этаж. Второй. В сугроб. И то я подвернул ногу. — Это твой шанс продвинуться. — Продвинуться куда? На тот свет? Все вытянуты стрункой, не в силах прыгнуть — в трусах и с поджатыми пальцами ног, так безвыходно впившихся в реденькую траву. Словно это удержит их в случае того, если кому-то из шайки придёт в голову столкнуть остальных. — Может, кто дальше плюнет? — внезапно предлагает Лёша. — Мы как те неудачники из «Оно», — воспоминания о том, как несколько лет назад Вову с Сашей не пустили на этот фильм из-за того, что им нет восемнадцати, ужалили прямо в сердце. А ведь сколько грандиозных представлений и надежд было. — О, тогда я Ричи, — никто и не сомневается, что роль главного клоуна достаётся Молчалину. — А Саня твой Эдди, — поддакивает Петруша. Подобного рода шутками он заразился от Раскольниковой и Лариной младшей — с кем поведешься, от того и наберешься. Все в шоке поворачиваются к нему. Володя прислоняет руку ко рту, испуганно мотая головой: — Ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему… — Ну и что, мы так и будем стоять? — зевает Женя. — Предлагаю решить всё по-мужски, — кивает Вова. — Тогда начинаем, парни. Рано или поздно это должно было случиться, — Коля по очереди прощелкивает каждый кулак и выпрямляется. Все ещё раз переглядываются. Улыбка сползает с каждого лица, сменяя задорное выражение каменной маской, а смех — наполненным тяжестью дыханием. Дует ветер, и шелест деревьев разбавляет звонкий голос Оли, звучащий откуда-то снизу, наверное, их женский коллектив уже спустился на берег и сейчас спокойно дожидается парней. А они стоят тут, как идиоты, и решаются на очень отважный шаг. Даже Онегин выглядит более устрашающим, чем обычно — холодный взгляд пронизывает даже Володю. — Теперь каждый сам за себя. Каждый сжимает в кулак рабочую руку и со вскриком задирает вверх.

***

      И спустя три ничьи и шесть раундов «камень, ножницы, бумага» победителем выходит Родион, а козлом отпущения становится Ленский — тот ещё несколько секунд беспомощно хлопает глазами в поисках спасительной поддержки, но не найдя таковой, пятится в обратную сторону. — А может всё-таки- — Да заебал хорохориться, давай, от винта, Володь! — и Саша, как самый лучший друг, пинает его под зад. Через секунду летит и он сам — Женя рывком сталкивает его вниз. Потому, что за Володю. И через полсекунды падает вслед за ним — Лёша заходится громким хохотом, злорадно ухмыляясь. Потому, что за Сашку.

***

— Только попробуй выстрелить в меня из этого пистолета, Ставрогин, — угрожающе цедит Дуня, лёжа на полотенце и принимая приятные солнечные ванны. Коля крутит в руках пластмассовый водяной пистолетик и нагло ухмыляется: — Хорошая Вы дама, Авдотья Романовна, убью Вас, пожалуй, чуть позже, — и, сжимая курок, направляет дуло на лежащую рядом Олю — та дёргается, в мгновение ока снимая тёмные очки, и вскакивает. Откуда-то из речки звучит заинтригованное «щас будет шоу». Погода распаляется, отравляя своей жарой всё живое. На большом выступающем из воды камне можно жарить яичницу — Петя поспорил с Вовой, что не пожарится. Ленский только самодовольно хмыкнул и акулой поплыл к Жене. Онегин щёлкнул по воде, и мелкая струйка на секунду ослепила поэта. — Не топи меня, блин, — отмахивается Саша, отплывая от Молчалина, возомнившего себя русалкой-искусительницей. Сидящий на берегу Родион, на корточках и с синими губами, строит из камней башенку, погнутую правда, но он говорит, что эта будет получше Пизанской. Накинутое на голову полотенце скатилось на плечи, а белёсый крем от загара всё ещё напоминал грим клоуна. Пошутивший про Пеннивайза Разумихин сразу же получил подзатыльник. — Женя, ну подкинь ты меня, тебе сложно, что-ли? — строит глазки Вова. — Да не крутанешь ты сальто, угомонись. Крутанул. Правда плюхнулся прямо лицом об воду, но крутанул. Каждый из них был на речке в прошлом году, да и вообще на природе отдыхали вот так, чтобы вместе с компанией, только осенью, когда все вместе по предложению Ленского поехали в лес пособирать грибы. Владимир Ленский: кароче, ребят, деньги, которые мама давала мне на грибное ассорти для супа, пропиты. Нами. Поэтому руки в ноги. Выезжаем через сорок минут. Если, конечно, не считать Сашу, свалившего в Сочи вместе с матерью прямо во время учебного процесса — каждый день тот присылал фотографии моря, пляжа. Конечно, тот пляж не идёт в сравнение с этим подобием хотя бы бережной зоны, но в Сочи он ездил с мамой, а сюда — с лучшими друзьями. Конечно, компания мамы замечательная, компания мамы Саши вдвойне, но ведь при матери про мать и не пошутишь. А идиотские рофлы про мать как-то совсем неожиданно стали неотъемлемой частью их высокоинтеллектуальных бесед. — Хватит брызгаться, — менторски произносит Таня, терпение которой лопнуло. Все тут же затихли. — Эту войну начал Коля, — девушка переводит взгляд на своего одноклассника и начинает копошиться в цветастой сумке, — на нём и закончим. И достаёт не то что пистолет, а пластмассовый автомат, раз в пять больше, чем жалкий пистолетик в руке бедного Ставрогина, который в эту самую секунду уверовал и в бога, и в беса, и вообще во всех, в кого только можно. С этого момента и началась самая настоящая битва.

***

      Победная улыбка не сходила с Таниного лица весь день, и брюнетка, мягко говоря, прибалдела и даже нашла старую корону из Бургер Кинга, которая стала её постоянным атрибутом. Дуня меж фразами пошутила, что если Таня королева, то она не против ей прислуживать, — Ларина на это только рассмеялась, а потом с хитрой такой, довольной ухмылкой прошептала на самое ухо, что «… Авдотья Романовна, королевством правят двое, поэтому второй трон будет принадлежать Вам».

У Раскольниковой пошла кровь из носа.

Да, это был её самый, наверное, глобальный позор, но, господи, сама Танечка Ларина предложила ей стать второй королевой… Ближе к вечеру жара спала, и поездки на дачу не поездки на дачу без шашлыков — боже, как Молчалин мариновал эту курицу, надо просто было видеть: — Куда ты столько специй-то насыпаешь?! — Вова, положи шампуры обратно! — Кто. Спиздил. Мясо. Второй проблемой стал дым, исходящий от мангала в таких количествах, что к ним даже пришли соседи узнать, не горит ли у них ничего. Горит, Колина футболка. В прямом смысле этого слова. Обугленный кусок ткани пришлось тоже кинуть в костёр — Ставрогину было до слёз обидно, ведь футболка-то была импортной, с Бэтменом. Провожал ее в последний путь как надо. Петя даже принялся успокаивать его, уверяя, что купит ему новую. Коля успокоился, но не от всего сердца. — Сколько там мясо надо жарить? — спрашивает Женя с книгой рецептов в руках. — Час, наверное, — слова Димы, который впервые в жизни жарит шашлык самостоятельно. — А чо так долго? — ворчит Ленский, который просто хочет есть. — Что с твоим аппетитом? Ты ешь и ешь, у тебя там вместо желудка чёрная дыра? — Ой, отвянь, Жень. Словно это плохо. — Я не врач, но, по-моему, что-то не так. Ты же съел две порции доширака полтора часа назад, какого хрена? Володя кидает на него убийственный взгляд и начинает размахивать газеткой сильнее, чтобы разогнать дым: — А что, думаешь, не прокормишь меня? Всё это сопровождается Аллегровой из колонки, стоящей на столике рядом с тазиком мяса, пританцовывающим Верховенским и мирно сидящим на походном стульчике Раскольниковым, успевшим упасть в яму с крапивой по пути с речки — такому сборнику мата позавидует даже Шура Стоун или алкаш Валера с Невского. — А что, планируешь выйти за меня? — А что, планируешь предложить? И все знали ответ на этот вопрос, поэтому Онегину даже не нужно было отвечать — он продолжил сверлить Вову взглядом а-ля «ишь, чего выдумал», но каким бы глупым порой не был Володя, он не поведется на это, а поэтому триумфально захихикал и побрел за пшикалкой от комаров. И шёл ровно до того момента, пока ему в спину не прилетело: — А что, планируешь согласиться? — Женя… Женя всегда будет Женей. Ехидным, нахальным, но от этого не менее любимым. Вова показал ему язык, злобно сощурив глаза, и тут же отвернулся, продолжая свой путь к веранде. Зато теперь никто не увидит его пылающих от смущения щёк. — Саш, будь другом, подай баночку пива, — не задумываясь, окликнул Молчалин, на котором лежала самая большая ответственность за мясо. Аллегрова перестала петь. Кажется, колонка разрядилась. — Что ты сейчас сказал? — Чацкий даже отвлекся от своей книжки. — Я попросил тебя подать банку пива. — Ты сказал «будь другом»! — Я не говорил «будь другом»! — Ты сказал «будь другом», — подтвердил Раскольников. Лёша отвернулся от мангала и взглянул на Сашу: — Сань. — Да, мой дорогой друг? — захлопнув книгу, Чацкий встал со скамейки. — Ну, Сань… — Ничего не знаю! И не лезь ко мне целоваться! Друзья не целуются! — заругался Саша, когда его попытались обнять.       Шашлыки были готовы через час — осчастливленный этой новостью Ленский первым побежал на кухню, благодаря остальных парней от всей души и девчонок за то, что те накрыли стол. Разговоры лились сами собой, плавно перетекали из одной темы в другую, и ребята сами не замечали, с какой скоростью летело время, хотя, казалось, оно жвачкой тянется, но за окном успело стемнеть, а большинство из них были навеселе — нет, не бухие, просто навеселе. Как сказал Ставрогин: «Мы не пьянствуем, а культурно выпиваем», — Ленский провозгласил это достойным тостом и ещё одной причиной чокнуться. Из открытых окон повеял вечерний ветерок. Обдувал сквозняком вспотевшие шеи и щекотил ноги, заставляя те покрыться мурашками. Было хорошо. Ради таких моментов стоит быть молодым. Молодость в принципе шикарна. И проживать её надо так, чтобы вспоминать с улыбкой, громким хохотом или тёплым водопадом на сердце. — Вот это да… Как-то быстро этот год пролетел, уже через месяц каникулы, — с грустью осознал Петя, опираясь подбородком на свою ладонь. — Десятый класс заканчиваем. Ахуеть можно, — хохотнул Лёша, вливая в себя последние капли спиртного, — уже через год экзамены. Опять. — Да хрен с ними с этими экзаменами. Мы школу будем заканчивать. Получается, это будет концом нашего… Типо, детства. Поступать будем. Это ж пиздец, — вклинилась Оля. — Мы выросли, ребят, — в заключении подытожил Чацкий.       И правда. Этот учебный год прошёл слишком быстро, но не менее ярко — ах, сколько моментов, событий, весёлых мгновений было в жизни этой компании, на пальцах не пересчитаешь. Наверное, десятый класс — самый блестящий из предыдущих девяти, но впереди их ждёт выпускной — одиннадцатый — последний год в школе и дверь во взрослую жизнь. — Не хочу взрослеть, — дополнил он.       Взрослеть страшно. Потому, что взрослая жизнь совсем не такая, как детство. Там розовые очки падают на ступени финансов, работы, и бьются. Там радужные облака расходятся, и их место занимают тяжёлые тучи. Там улыбка меркнет. Там нет той беззаботности. Там жутко. Там совсем не так, как в фильмах. Там нет той детской мечты о большом мире, потому, что выходя за дверь с надписью «детство», вы наконец-то видите, какова взрослость на вкус. Горько. Совершенно не так, как хотелось бы. И тот миг, когда вы машете на прощание маленькой версии себя, стоя в выпускной мантии и аттестатом в руках, наверное, один из самых тяжёлых и грустных в вашей жизни. — Я даже рад, что всё так случилось, и нас отправили на физмат. Похер на мою еле-еле вытянутую тройку, я всё равно счастлив, что учусь вместе с вами. И я очень не хочу, чтобы после выпуска мы потеряли связь. Вы… Вы стали мне второй семьёй, — улыбнулся Володя и повел плечами, — предлагаю выпить за наш профиль. Спасибо Ленскому за его доброту и позитив. Он действительно солнце. — Ну, тогда за физмат! — привстала Раскольникова, поднимая вверх бокал с шампанским.       Именно. А ещё за Таисию Павловну, какой бы душной женщиной и директрисой она не была, но именно благодаря ей эти потрясающие дети объединились в один коллектив и стали одной большой семьёй. «За физмат и двор стреляем в упор» — однажды пошутил Молчалин. Кто ж знал, что эта шутка станет правдой буквально через месяц. Казалось, только их дружба и связь были способны вывезти их из ямы с формулами, задачами, сложнейшими контрольными и непонятными тестами, — только их любовь спасала их самих в самые ненастные дни, когда рутина одерживала победу и грузными руками валила за плечи прямо на стол с учебниками и невыполненной домашней работой. Только их забота друг о друге помогла пережить нервные срывы и тот тёмный ноябрь. Только поддержка помогла им дойти до конца — остался месяц, а дальше будет лето. В этом мае нет экзаменов, но зато есть годовые проверочные. Но они справятся. И уйдут на каникулы счастливыми и готовыми сносить горы три месяца подряд. Все встали и подняли свои стаканы, торжественно улыбаясь. — За физмат!

***

      На следующий день было решено сходить до конца деревни и по возможности устроить пикник в поле, но туда нужно было выйти за ограду и идти ещё полчаса прямо через лес, как сказала Таня. Ну раз так, значит так. — Я один ночью странные шорохи с улицы слышал? — невзначай спросил Дима. — Какие ещё шорохи? — Петя всегда спит как убитый, поэтому на данный вопрос среагировал острее остальных. Начнётся атомная война, а этот парень так и будет смотреть десятый сон, лёжа под пуховым одеялом. — Ну, знаете, словно кто-то по фанере скребет. И ходит. Трава шуршала. Отвечаю. — Тебе показалось, — закатила глаза Раскольникова. — Может, кошка какая-нибудь соседская, — ухмыльнулась Оля, — а хотя… Есть у меня одна версия. Старшая Ларина пихнула сестру в бок: — Не надо ребят этими глупостями пугать, — и наградила её сердитым взглядом. Но Олю таким не возьмёшь. Блондинка только возмущённо взмахнула руками: — Чего?! Не собираюсь я никого пугать. Это же местная легенда, все должны её знать! — Что за легенда? — втиснулся Володя, идущий под руку с покусанным деревенской мошкарой Онегиным. — Про девочку-утопленницу. Поговаривают, что в девяностых тут девчонку утопили алкаши из соседнего села. Жуть какая, но приезжие часто говорят, что тоже слышат посторонние звуки, да и давние поселенцы жалуются на шум в огороде или где-нибудь на чердаке. — Брехня всё это, не слушайте вы её, — отмахнулась Таня. — Да ладно тебе, зато какая история! — подбодрила Дуня, укладывая свой подбородок на её плечо. Вова повернулся к Саше со взглядом «Ты тоже это видишь?», и Чацкий только блеснул глазами а-ля «Даже слепой увидит» — теперь они набились в роли шипперов и втайне секретничают на тему пейринга Расколиных (Раскольникова и Ларина). — Может, тогда не стоит идти в лес? — Родион, чьи волдыри на ногах зажили только ближе к утру, шёл аккуратнее всех, оглядываясь по сторонам в поиске опасных растений. — Боишься, что девочка-утопленница тебя с собой унесёт? — рассмеялась Оля. — Да вы чего, это же всего лишь легенда. — А я говорила, что не надо её рассказывать, — не унималась мамочка Таня. — Бе бе бе.       Поход выдался весёлым: Вова обнаружил в траве несколько поганок, Коля наступил на муравейник, Дуня споткнулась об сук и стукнулась об дерево, бедного Женю чуть не ужалила оса, Оля забыла, где находится то самое поле, у Пети порвалась подошва на левом сланце, — не день, а сплошное фиаско, но фиаско, которое останется в их памяти, как день, когда сам Родион Раскольников смеялся так долго и громко, что буквально заплакал. Они зашли в местный магазинчик, поболтали со старушками, торгующими банными вениками — одна из них назвала Ленского «девицей на выданье» и подарила ему венок из свежих одуванчиков. Володино выражение лица надо было видеть — весь собранный спектр раздражения собрался в кислую улыбку и не менее кислое «хорошего вам дня». — Ты мне больше не бро, — насупился поэт, не сумев проигнорировать звонкий хохот Чацкого. — Но бро…! — не переставал ржать Саша, держась обеими руками за живот. Вернулись обратно они уже под вечер — уставшие и очень голодные. Второй пункт возглавлял Володя. Решив больше не выходить под палящее солнце, все направились в гостиную, где стоял допотопный вентилятор: еле работающий, но всё ещё являющийся раритетом, — Оля кое-как включила его в розетку и стала искать диски, чтобы вставить их в ещё более допотопное DVD. Всё было таким старым и пыльным, но ностальгия нагоняла бешеная. Каждый из них словно шагнул обратно в детство, когда ещё не было продвинутых ноутбуков. Они им и не нужны были тогда. — «Симпсоны»? — «Симпсоны», — единогласно.

***

      Онегин просыпается от того, что его бесстыдно толкают за плечи и не дают укрыться одеялом с головой, стаскивая тёплую ткань назад. — М? — он оборачивается и сонно моргает, стараясь как можно быстрее сфокусировать зрение — хотя будь у него даже минус шесть, разглядеть эту смоляную копну кудрявых волос достаточно, чтобы понять, кто перед ним. — Володь, ты чего? Он встречается с печальными глазами поэта. — Что случилось? И только спустя полминуты до него прилетает ответ: — Я макароны с сыром хочу. Женя тяжело вздыхает, представляя виселицу и надеясь, что это всё сон. Он сейчас сладко спит, а сумасшедший аппетит Володи отпечатался в его голове, и вот сейчас ему снится этот самый Володя, который опять хочет есть. — Женя! После нехилого такого щелбана Онегин понимает, что не спит. — Блядь, Вов, ты вот сейчас на полном серьёзе будишь меня в, — время на дисплее телефона объясняет, почему за окном ещё так темно, — четыре утра и говоришь, что хочешь макароны с сыром? Как бы свирепо он не выглядел, Володя не видит в нём ничего злого и даже не реагирует на грозный тон и речь, явно отфильтрованную от мата. — Ага. Пойдём, поедим? Женя молчит — у Ленского глаза такие просящие, блестят чёрным в темноте, и улыбка на губах такая по-детски невинная, хотя аристократ давно понял, каких масштабов дьявол скрывается за этим милым личиком. Парень привстает на локтях и зевает, не прерывая зрительного контакта, всё ещё пытаясь понять, наебывают ли его или Вова реально хочет есть. Опять. — Четыре утра, Вов. Ты хочешь макароны с сыром в четыре, черт возьми, утра, — Женя кивает в такт своих слов, делая максимально умное лицо. Ленский хихикает и, целуя его в щеку, останавливается в паре сантиметров от лица своего возлюбленного: — Именно. Ну так что, пойдём? — Пойдём, — сдаётся Онегин и сгребает Володю в объятия — тот начинает звонко смеяться и утыкается носом в чужое плечо, — да-да, я тоже тебя люблю. — Как ты узнал…?! — Я — экстрасенс. — Экстрасекс. Онегин нагло ухмыляется, касаясь губами чужой шеи: — Ну, типо. Они почти бесшумно минуют коридор, пытаются передвигаться осторожно, не скрипеть половицами, дабы не разбудить остальных. Вова аккуратно, медленно-медленно открывает дверь на веранду и застывает в проходе. — Какие лю-ю-юди в Голливуде, — тянет он, кивая в сторону уместившихся на одном кресле Чацкого и Молчалина. Чёртовы голубки. — А вы чего встали? — усмехается Лёша, носом потираясь о Сашин затылок. — Этот, — вздергивая брюнета за плечи, цедит Женя, — захотел макароны с сыром. А вы? — Звуки с улицы спать не дают. Постоянно. То треск, то шаги, то скрипы всякие, только не говорите, что вы не заметили, — затараторил Саша, — Дима же говорил. Не один он эту хуйню слышит. — У вас без интернета мозги сквасились? Или это жара так плохо влияет? — Онегин в любой ситуации остаётся Онегиным. — Иди нахуй. Володя насыпает макароны в тарелку и ставит ту на конфорку, попутно лезет в ящик, чтобы нащупать там зажигалку — газовые плиты это зло. Просит Женю натереть сыр, и тот, несмотря на гигантское желание спать, выполняет данную просьбу и даже не кидает какую-либо колкость в спину. — В туалет хочу, — печально скулит Чацкий, сползая с кресла и разминая пятки, смотрит через шторку в окно. — Ага, только будь осторожен, вдруг, девочку-утопленницу по пути встретишь, — видимо, колкости не летят только в сторону Вовы. — Хочешь, я с тобой схожу? — предлагает Ленский. — Вы угараете? — Лёш, ты гонишь? — Слышь, Вов, я встал, чтобы сделать макароны для тебя. Вместе с тобой. Вова заботливо обхватывает Сашу за локти и оборачивается через плечо: — Ты не видишь? У нас ЧП! — Вы поверили в сказки Оли? Нам даже Таня сказала, чтоб мы не парились. — Мы буквально на пять минут, — успокоил всех Чацкий, и они оба вышли на крыльцо, дрожащими от ночной прохлады ногами потопали вглубь сада.       На улице темно, на небе — миллиарды звезд, но даже те сейчас не успокаивают. Где-то в кустах шумят сверчки, а ели, находящиеся по ту сторону забора, возвышаются десятками метров и напоминают великанов (будь тут сейчас Петя, который в данный момент, наверное, сладко спит, он бы точно напомнил про титанов) — жуткие, высокие, неизвестно что или кого прячущие в своих густых дебрях. Мертвецкая тишина наступает как-то совсем некстати, прямо в тот момент, когда они зашли в самую тёмную часть двора — Володя вцепился обеими руками в предплечье Саши, а тот, в свою очередь, еле-еле видел что в этом мраке — не у Володи тут зрение минус дохулион. — Саш, ты это видишь? — тихонько спрашивает Ленский, опаляя горячим дыханием чужое ухо. — Вов, если честно, то я вообще ничего не вижу. — Окей… — отвечает брюнет. И ещё через несколько секунд добавляет: — Саша, у нас проблемы. У Чацкого волосы дыбом встают, и сердце решает отбарабанить сольник не только на тарелках, но и на его нервах. — Ты угараешь…? — Нет, не думаю, что сейчас самое подходящее время для угара. Язык немеет, а буквы не складываются в слова, слова — в предложения. Саша реально не видит почти ничего, как бы сильно он не старался вглядеться в эту темноту — лишь размытые силуэты запомненных сознанием предметов: клумба, скамья, качеля, бочка… — Вова, а почему бочка перевернута? — у Саши зубы стучат, и он теснее прижимается к лучшему другу. Всё это похоже на очень мерзкий кошмарный сон — когда происходит лютый трэш, ты понимаешь, что не можешь бежать. Когда словно прибили к земле, а этот самый ужас все ближе и ближе. Вот только никакого ужаса парни не видят. Радует то, что, не спят не только они, но и их бойфренды — вот только успеют ли они добежать? — У меня к тебе вопрос получше — почему дверь в сарай нараспашку…? — Зашибись. «Пиздец» — думает Чацкий. «И не говори» — мысленно поддакивает Ленский. Они так и не дошли до туалета: стоят, как идиоты, прямо посреди тропы и смотрят хрен пойми куда. Саше вообще несмешно, потому, что Володя тоже не смеётся — он серьёзен как никогда, и это пугает ещё больше. Когда Вова вообще бывает настолько серьёзным? Саша чувствует, как сжимаются Володины пальцы вокруг его руки, слышит, как рвано тот дышит, и улавливает частое сердцебиение — вот только чьё? Может быть, у кого-то из них оно вообще остановилось. Их ждут уже больше семи минут. Кажется, одно лишнее и движение, и их заметят, убьют, съедят заживо. Какие там ещё могут быть варианты развития в хоррорах? — Ну? У перепуганного Саши голос подрагивает, и ноги трясутся — то ли от холода, то ли от страха. — Саш… Олины сказки. Ничего такого не может быть. Таня сказала не волноваться. Их знатно наебали, ибо как объяснить то, что… —… Почему калитка открытая, если Дуня закрывала её при мне?