Добро пожаловать в физмат

      «Когда это началось?» — спросит адвокат у подсудимого, обвиняемого в серийных убийствах. Спросит строгий родитель после того, как кинет на стол помятую пачку сигарет, найденную в куртке ребёнка. Спросит психолог, когда подросток, которого привела на сеанс обеспокоенная мать, внезапно засучит рукав велюровой толстовки. — Когда это началось? — задаёт вопрос Таня, рассматривая собственное отражение в пыльном школьном зеркале, что треснуло, но до сих пор висит в женском туалете на третьем этаже. Это десятый класс. А Таня не знает ответа. Это труднее, чем контрольная по геометрии, которую она решит на пять. Это гораздо сложнее экзаменов, в красном аттестате числимых отличным результатом и баллом пять целых ноль десятых. Легче кислоты расписать со всеми их свойствами, чем разобраться в этом комке непонятных ощущений. Клубок путается с каждым днём всё больше, ниточка за ниточкой, превращаясь в колтун. Проще отрезать, чем расчесать. — Ты хорошо сдружилась с Дуней в этом году, поздравляю! — лыбится Оля, глядя в открытую фотогалерею Таниного телефона.       А там дата — октябрь двадцатого года. У Раскольниковой волосы ещё длинные, под ботинками подсыхает после ливня асфальт, а за ними — яркая-яркая радуга. И они улыбаются ярко. Правда, Дуня выглядит гораздо счастливее, но ведь для Тани это в новинку, гулять под дождём и фотографироваться с такой-такой, что слов подобрать не получается. — Да, возможно… — Она хорошая, буянит немного, но тебя в обиду не даст.       У Тани аномально ноет под рёбрами, скручивается всё в спираль, пульсирует и не даёт сконцентрироваться на Ленском, выразительно рассказывающем стих у доски. Она затылком чувствует этот взгляд с последней парты и боится повернуться, сказать: «Перестань, прекрати немедленно, иначе я придушу тебя собственными руками». У Тани чешутся локти, и скребутся кошки. У Тани немыслимые рисунки на полях в тетради и режим инкогнито в браузере. У Тани страшный пожар внутри и непроницаемый взгляд снаружи, когда она встаёт и идёт к доске, изящно маневрируя вдоль рядов. — Сергей Есенин. «Чёрный человек». Скрещивает руки за спиной и кивает сама себе, смотря на бюст Пушкина в конце класса. Опустит глаза чуть ниже — встретится с чёрными глазами. А потому хочется вообще отвернуться. Не потому что гордость. А потому что смущение. И маленькая долька страха.

Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

      Дуня в обиду не даст. И сама не обидит. Таня знает, что та смотрит. Дуня наверняка знает, что Таня знает. А Таня знает, что Дуня знает, что Таня знает.

То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь.

      Юбку отдергивает чуть ниже и ловит на себе восхищенные взгляды одноклассников. Восхищенные взгляды других и немножко другой от неё. Тот больше, чем просто восхищенный. И Таня нервничает из-за собственных догадок. Это десятый класс. И Таня не знает, когда это всё началось.

Голова моя машет ушами, Как крыльями птица. Ей на шее ноги Маячить больше невмочь.

      Это десятый класс. Профиль — физика-математика. Это притупление чувств. Причина — черноглазая бунтарка за последней партой.

Черный человек, Черный, черный, Черный человек На кровать ко мне садится, Черный человек Спать не дает мне всю ночь.

      Часы бессонных размышлений плохо отражаются на растущем организме, синяки залегают глубокими космическими пространствами под тёмными глазами и скрываются под обильным слоем консилера, что куплен совсем недавно в дорогом бутике в центре города. Таня не жалеет денег, не жалеет себя в попытках разобраться, хотя это даже не математическая задача, где нужно таблицей чертить условие. Всё проще — ответ лежит на ладони — и, к сожалению, от этой простоты губы стискиваются в тонкую полоску, и цитрусовый вкус гигиенички остаётся на языке с неприятной кислинкой. Таня чувствует себя так, словно зашла на сайт с гдз — ответ уже дан, но опускать глаза страшно: вдруг, в решении ошибка, и в итоге всё выйдет неправильно?       У Тани красный аттестат за девятый класс. В её решениях нет ошибок, но ей так хочется ошибиться, чтобы всё это оказалось лишь плодом её богатого воображения, начитавшегося французских романов.

Черный человек Водит пальцем по мерзкой книге И, гнусавя надо мной, Как над усопшим монах, Читает мне жизнь Какого-то прохвоста и забулдыги, Нагоняя на душу тоску и страх.

      Какой дьявол её тогда подначил улыбнуться со всей нежностью? Зачем она согласилась пойти гулять? Зачем одобрила заявку в друзья и ответила на дурацкое «Хэй, хэй, хэй!»? Надо было проигнорировать. Надо было не здороваться, не идти к ней на встречу и не предлагать купить булочек. Надо было держать дистанцию и скрывать улыбку под медицинской маской. А то заболела случайно. Сердце теперь отнимает.

«Слушай, слушай, — Бормочет он мне, — В книге много прекраснейших Мыслей и планов.

      Ларина цедит сквозь зубы, читает, будто бы заезженная пластинка в советской кукле, уже потрепанной и с оторванными руками. Все смотрят на неё. И Дуня смотрит — любуется и жутко палится. Интересно, все уже догадались?

Этот человек Проживал в стране Самых отвратительных Громил и шарлатанов.

Нащупывает в кармане записку — чужую, адресованную не ей, но про неё — и шуршит бумажкой, будто бы проверяя — правда лежит там? Неужели вся эта переписка реальная?

«я ей нравлюсь так же, как ты умеешь решать уравнения через виета»

«это таня, лол, думай, чо говоришь»

Нет. Нет, Дунечка, милая, скажи, что это шутка. Скажи, что это всего лишь прикол. Не произноси этих слов, не надо, пожалуйста. Прекрати. Прекрати это всё, пока не стало слишком поздно.

В декабре в той стране Снег до дьявола чист, И метели заводят Веселые прялки.

      Остановись, ну же. Зайдём слишком далеко, а дальше? Неужели веришь в то, что у нас будет, как у брата твоего с Димой? Надеешься на «и жили они долго и счастливо, а потом умерли в один день»?

Был человек тот авантюрист, Но самой высокой И лучшей марки.

      Это всё замашки Таниных книжек — пальчиком перелистывая странички, можно быстренько дойти до концовки, чтоб не тянуть с типичным сюжетом, а сразу раскрыть для себя все карты. Чтоб без интриги и лишнего волнения ради мыслей о хорошем будущем героев. Тане тоже так хочется — заглянуть на год вперёд и не мучить себя накручиваниями. Встряла. Влипла. Повелась на поводу приласканной сердцем романтики. Вот и получай: роешь могилу или закапываешь яму со сброшенными туда сомнениями. Лопата ещё хреновая досталась — хоть копай, хоть зарывай — мозоли не на пальцах, а где-то внутри. Гноятся, болезненно пульсируют и требуют срочного лечения.

Был он изящен, К тому ж поэт, Хоть с небольшой, Но ухватистой силою, И какую-то женщину, Сорока с лишним лет, Называл скверной девочкой И своею милою».

      Ларина привыкла всем помогать, принимать роль «любящей мамочки компании». И привыкла не получать эту помощь в ответ. Не по вине ребят, ведь в них она не сомневается ни на мгновение, а из-за своих цепей на языке — что такое делиться своими проблемами? Разве так можно? Разве друзья записывались в твои личные психологи? «Но я ведь помогаю им» А это другое, деточка. Абсолютно другое. У Тани в голове кислотным осадком прилипает ворох плохих мыслей. Пилочкой не отскребешь, наждачкой не отшлифуешь. Сука.

«Счастье, — говорил он, — Есть ловкость ума и рук. Все неловкие души За несчастных всегда известны.

      И спустя несколько месяцев до Тани доходит, что все происходящее между ней и Дуней — не долбаная шутка. Раскольникова была настроена серьёзно. Об этом ей не разболтала Олька — это Таня наконец-то видит сама. Чёрт возьми. Это реально не шутка. Не розыгрыш первоапрельский, взявший своё начало осенью. Девушке кажется, что она — пилот космического корабля, — в обеих её руках рычаги рулевого управления и, кажется, система дала сбой. Красные буквы на экране диктуют проверить бак с топливом, но в наушнике никто не оповещает о возможном крушении — там Есенин со своим Чёрным человеком и шипение, значащее лишь то, что скоро пропадёт связь.

Это ничего, Что много мук Приносят изломанные И лживые жесты.

Таня присаживается обратно за парту, приглаживая под собой юбку, чтобы та не помялась, и слышит тихое, но гордое: — Молодец, — родным голосом шепчет Раскольникова. Таня закрывает лицо ладонями и беззвучно рифмует. Поскорее бы первое апреля.

***

Шестое ноября, 2020 год, 19:37. Авдотья Раскольникова: пошли гулять Татьяна Ларина: я сегодня плохо себя чувствую, прости. Ответ поражает своей скоростью и содержанием. Авдотья Раскольникова: оу, оу, оууууу:( Авдотья Раскольникова: мне принести лекарств? голова болит? может, вкусного чего захватить?       Таня чувствует за собой вину, что заставила человека волноваться. Нервно переминает пальцы, чувствуя, как косточки бюстгальтера неприятно впиваются в рёбра из-за сгорбленного положения тела — разогнуться нет сил, кажется, только встанешь да выпрямишься, и тут же потемнеет в глазах. Татьяна Ларина: спасибо за предложение, но не стоит обо мне волноваться ~~ Авдотья Раскольникова: но мне ведь нравится заботиться о тебе. Авдотья Раскольникова: уверена, что справишься? И сразу укол укоризны за саму себя вонзается в руку, в которой лежит телефон. Врёт. А врать нельзя. Так ещё и Дуне врет. Дуне, которая в прошлом году подралась с балбесом из одиннадцатого потому, что тот назвал Ларину заучкой последней — она ему нос расквасила так, что безмозглого тупорыгу (как обозвала его Раскольникова) в трампункт возили. Дуня много раз дралась без причины — и чуточку больше за Таню. — Почему ты такая, а?! Ну почему?! — отшвыривает в стену декоративную подушку и брякается спиной на матрас, стукаясь затылком об корешок наполовину прочитанного журнала.       И ведь спросить некого. Точнее, конечно, есть кого — вон, беседа «Фэшн бичез», семь из одиннадцати в онлайне, но почему-то пальцами лучше стучать по клавишам старенького фортепиано, выплескивая свои эмоции онегинскими методами, чем по клавиатуре и попросить совета. Их корабль теряется на дисплее радаров. Есенин продолжает с выражением и болью читать своё творение, а Таня пытается найти кнопку отмены. Двигатели в правом крыле отказывают. Кажется, пути обратно, на Землю, к счастливой размеренной жизни, к Дуне, которая с такой нежностью смотрит на неё во время дежурства в столовой, нет. Она умолчит о том, что скафандр запасной есть, и о том, что сможет, что прорвется… Татьяна Ларина: да, не переживай за меня;) Татьяна Ларина: меня мама зовёт помочь ей на кухне, потом спишемся Татьяна Ларина: пока!) И что мама ещё не вернулась с работы, тоже не расскажет.

***

Конец ноября — начало декабря, 2020 год.

В грозы, в бури, В житейскую стынь, При тяжелых утратах И когда тебе грустно…

— Казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство, — печально вспоминает Таня, отпинывая носком ботинка белый комочек снега. Сегодня она впервые увидела Вову в таком состоянии — измученного, убитого своими же чувствами — и слёзы сами не сдержались: это не она всё близко принимает к сердцу, это она боится однажды оказаться на месте Ленского. — Ты как? — подбегает сзади Дуня, сразу же подхватывая под локоть — не знак особого внимания, а привычный в их компании жест. Ларина пожимает плечами, не останавливается, продолжая идти вперёд: — Боюсь за Вову. И за Женю боюсь. Под ногами снег хрустит да замерзшие грязные лужи. Где то новогоднее настроение, появлявшееся в детстве ещё в ноябре? Где это въевшееся «праздник к нам приходит»? Всё не так. Всё совсем не так. — Я тоже очень переживаю. Надеюсь, они смогут хотя бы пару минут поговорить и не сломать друг другу лица. Чёрт возьми, страшно представить что будет, когда Володя в школу вернётся… — Дуня усмехается, представляя явно не самую светлую картину. — Драка неизбежна. — Как думаешь, они хоть урок продержатся? — Надеюсь, иначе я буду думать, что они расшибут друг другу головы об кирпичные стены в курилке. Таня Женю знает. И Вову тоже. Если крышу снесёт у двоих сразу, стоит ждать пиздеца. Или пизделовки. Дуня выпускает ледяной пар изо рта и сжимает Танино предплечье — легко, но вполне ощутимо, чтобы Ларина напряглась. Оставаться сдержанной наедине с Раскольниковой с каждым днём становится сложнее. У Тани руки мёрзнут — Дуня заметит. Таня голодная — Дуня поделится какими-нибудь печенюшками. У Тани плохое настроение — Дуня спросит. Таня скажет: «Тебе должно быть всё равно», — Дуня сожмет её ладони в своих и помотает головой — «Не получается».

***

Новогодние каникулы. Пятое января, 2021 год. — Правда или действие, Танюша? — выпаливает Ставрогин, крутя между пальцами мармеладного червяка и делая вид, что это сигарета, а он — важнейший барон Лондона. Даже причёска подходит, усов да золотых запонок не хватает. Ожили все только к третьему числу нового года — первого и второго января в беседе стояла тишина, все отсыпались и лениво наслаждались каникулами, так вовремя оборвавшими контрольную недельку. Собрались все у Чацкого, драгоценная матерь которого укатила в Москву с подругой. Обещала привезти гостинцев и помахала ручкой, поцеловав любимого сына на прощание. Таня, тяжело вздохнув, жестом показывает, что ей всё равно, мол, сами выбирайте. — Тогда задам вопрос, — Коля с кем-то переглядывается, Таня не улавливает с кем, — тебе нравятся девушки? Ещё чуть-чуть и у бедной Лариной венка на лбу лопнет, пальцы прохрустятся до ломоты, чувство безопасности пропадёт. В голове крутятся два вопроса: 1. Где она прокололась? 2. И почему в её голове снова Есенин? Это какая-то закономерность или следы прошедшей травмы?       Посмотреть на Дуню в этот момент равняется выстрелу себе в лоб и паршивому раскладу карт — это даже не таро, а просто белые глянцевые бумажки с надписью «да, я гетеро, но она сама виновата, что такая крутая». Таня немного жалеет, что пришла к Саше. Газировка в её стакане выветрилась и уже не такая вкусная, но она всё же отпивает немного, зарываясь второй рукой в волосы. — Вау, как оригинально, Коль, — первым язвит Ленский, сидящий миллиметр к миллиметру с Онегиным, — ты б ещё у Оли спросил, какой она предмет хотела сдавать. — Ну не сдала я химию, ну и чо? Отъебись вообще, — фыркает блондинка, почесывая коленку сквозь толстую ткань колготок. Володя в ответ показывает ей язык и переводит взгляд в сторону старшей из Лариных. Молчит. Кажется, что-то знает. — Нет, не нравятся.

«Черный человек! Ты не смеешь этого! Ты ведь не на службе Живешь водолазовой.

      И лицо её уж до боли безразличное, уж отыгрывать Таня умела. Опустошает содержимое стакана и, хлопая тем по полу, встаёт, делая вид, что потягивается. Одной секунды взгляда в сторону Раскольниковой хватает, чтобы разглядеть кипящий огонёк в её глазах. А точнее, его отсутствие. Так и происходит: Ленский смотрит на Таню, Таня — на Дуню, а Дуня в телефон. Тоже, по всей видимости, притворяется, что всё нормально. Вечером того же дня Тане приходит сообщение. Владимир Ленский: ты знаешь, что я знаю. Владимир Ленский: не причиняйте друг другу боль, ладно? Ларина коротко усмехается — и почему синдром спасателя/мамочки работает только на других? Это что-то из разряда «Спасаешь всех, но кто спасёт тебя?» — губы сами по себе растянутся в улыбке и промолвят, что все в порядке. И как вообще всё до этого докатилось…

Что мне до жизни Скандального поэта. Пожалуйста, другим Читай и рассказывай».

***

Майские, 2021 год.       Ларина сначала теряется, когда Дуня предлагает ей сесть на её колени, чтоб было комфортней ехать, так ещё и утверждает, что ей совсем не тяжело, что всё нормально. Она словила уже сотню мини-инфарктов от того, насколько тёплые и нежные у Дуни руки, какой любящий — не влюблённый даже, а реально любящий — взгляд, какой приятно звучащий низкий голос, хрипящий от джула, который она забыла дома. Сидеть у подруги на коленках оказалось более, чем удобно. Была б Танина воля, каждый день бы так делала.       И все спутывается в какой-то комок из стикеров: на одном — обгоревшие руки, на другом — непонятная чертовщина, творящаяся по ночам, на третьем — Дунины недосказанности, намёки и многозначительные переглядки, — Таня знает. А Дуня знает, что Таня знает. И никто из них двоих почему-то ничего с этим не делает. И то, как она предлагает Дуне разделить трон их радужного королевства, и то, как Дуня опирается своим подбородком на её плечо, и то, как Таня верит в неё больше, чем весь этот мир, — всё это ставит большой жирный крест на их с самого начала чудной дружбе. Правда, не топором, а Таниной помадой, которой она когда-то давно оставила след на щеке Раскольниковой.       Наверное, этот жест и был началом конца. Конца их только-только зарождавшейся иллюзии дружеских отношений, проплешины которых смывались семицветными лучами на поверхности питерских луж. И ведь молчит, как партизанка, не сдаётся, не вскрывает свои позорные шестёрки и две десятки, и те — не козырные. И Дуня молчит, отмахивается, говорит что-то про «Ты одна перестанешь со мной общаться», хотя правда всплывает сама. Таня всё знает. И она знает, что Дуня знает, что она знает. Поэтому Раскольникова и не раскалывается-то, чтоб её. Фамилия должна быть Молчалина, но это прихоть Лёши (который, на минуточку, признался Сашке первым). — Тань, могу я спросить? — как бы невзначай произносит Ленский, помогая Тане мыть посуду, оставшуюся после весьма сносных шашлыков.       Ларина обжигает руки об горячую мыльную воду в тазике и кивает, даже не пытаясь придумать отмазку, чтобы не начинать этот разговор. И тон, и лицо Володи выдавали его самого и его намерения. У Ленского ладони уже все ошпарены, но он трёт и трёт никак не отмывающуюся разделочную доску вялой губкой — та жёлтая и скукоженная от пены, будто бы Спанч Боба, обожающего свою работу, навсегда уволили из Красти Краба. — Э… Где у тебя пемолюкс? — Во втором ящике, слева от духовки. — Спасибо. — Не за что. Диалог не строился. В глубине души Таня понимает, что не настроена на беседу и вопросы о своих личных внутренних мучениях, продолжающих нарастать, будто мёдом там где-то намазано.       Володя молчит. Это что-то типо неозвученной поддержки, вот только сейчас Тане надо, чтобы ей в лицо сказали — всё будет хорошо, всё наладится, и солнце снова будет светить. Но разговаривать ей не хочется, и получается, что это лабиринт без выхода, с одними лишь тупиками и ловушками в виде угрюмых размышлений и подталкивающих на самокопание фраз. — Спасибо за помощь, Вов, — ставит последнюю тарелку в шкаф и вытирает полотенцем горячие, чудом не сваренные руки. Ленский кивает: — Всегда пожалуйста. — Спокойной ночи. — И тебе.       Таня закрывает дверь на веранду и поднимается на второй этаж — к ней, к причине её бесконечных смятений — тихонько заходит в комнату, смотрит несколько секунд на спящую Раскольникову и думает: «Это ты виновата. Ты начала всё это» — но молча ложится рядом, поправляя спавшее на пол одеяло, получше укрывая ноги подруги, зная, что те у неё часто мёрзнут во сне. Ещё она помнит, что у Дуни случается сильная икота, а ещё, когда она кашляет, то всегда нагибается для чего-то. Таня знает, что Дуня ненавидит, когда кто-то говорит «звонит» с ударением на «о». Знает, что Дуня сопит и иногда может болтать что-то неразборчивое, когда спит. Ларина знает, что Дуня к ней небезразлична. Знает и не может сделать с этим что-то. В голове беспорядок и Есенин, так лаконично этот бардак разбавляющий — словно бархатный бантик на кучке безобразного мусора:

Черный человек Глядит на меня в упор. И глаза покрываются Голубой блевотой. Словно хочет сказать мне, Что я жулик и вор, Так бесстыдно и нагло Обокравший кого-то

***

Конец июня, 2021 год.       В первый месяц лета почти никто не выходил из дома раньше шести вечера — аномальная жара растопляла всех, словно масло на сковороде, и поэтому общались они по видеосвязи, играя попутно в дурака онлайн. Володя часто зависал у Жени — узнав, что у того дома целых два кондиционера, понял, что если и женится, то женится только на нём. Петя уехал с Колей и его матерью в соседний пригород погостить, познакомиться с родственниками. Пётр Верховенский: ребята, пожелайте мне удачи. Ольга Ларина: на картошку забирают? Пётр Верховенский: сплюнь!!! Пётр Верховенский: свататься еду. Ну, Петенька драмы любит, без этого никак, но Ларина искренне порадовалась за друзей и вместе с остальными пожелала удачи, запросив подробности семейных посиделок. Сашка с мамой опять в Сочи умотал, Лёшу забрали на дачу (благо, там есть интернет). Родион также уехал вместе с Димой в деревню, прихватив с собой и сестру, которая упиралась всеми силами, но услышав «Дунь, там четыре грядки с викторией» быстренько собрала все свои вещи и… Авдотья Раскольникова: блин, Танюш, прости!!! я так хотела погулять с тобой как можно больше. обещаю, привезу тебе много-много ягоды! муа … и зачем-то извинилась. Таня действительно не поняла — а зачем? А за что? Ларина тогда только сморгнула и ответила, мол, всё в порядке. И всё. Пальцы нервозно подрагивали над дистанционной клавиатурой, и девушка просто вышла из чата, а затем — из сети. Олька тусит с Машей Мироновой, всеми силами поддерживая её и настаивая, что девятый класс не так смертоносен, как все его описывают. — А я снова осталась одна. Вау, — и в отражении ничего нового. Только, кажется, огонёк в глазах совсем потух.       И всё же актёрское это у них в крови — что у неё, что у Оли (в этом она убедилась уж точно в связи с последними событиями). Не проронив больше ни слова, Таня закрыла дверь в свою спальню и, убрав со стола все книжки, заказанные через интернет в день распродаж, включила Стиляг и немножко улыбнулась, прижимая обе ладони к щекам, боясь, что если отпустит — губы плавленным пластилином сползут вниз, и никакой там улыбки уже никогда не получится. А потом, ближе к ночи приходит сообщение. Не в беседе, а в личку. Владимир Ленский: приходи сегодня к нам с Женей на ночёвку:) Владимир Ленский: Женя только за! Приходи, поболтаем, обещаю, будет весело. Владимир Ленский: *голосовое сообщение* Впервые за несколько дней Таня смеётся — в голосовом слышится голос Онегина, который походу отобрал телефон у Володи. Прекрасные мальчики. Очаровательные недомужья. Луч-ши-е! Татьяна Ларина: спасибо Татьяна Ларина: приду.

***

      Володя обнимает её сразу же, не успела Таня ещё перейти порог Жениной квартиры — лыбится во все тридцать два и забирает рюкзак с вещами. — Привет, Тань, — выходит откуда-то из кухни сам Онегин — в плюшевой повязке для умывания и патчами под глазами. — Здравствуй… — Это всё Вова, он сказал, что сегодня у нас бьюти-селф… что-то там ещё на английском, и принёс кучу разного барахла. — Слышь! — недовольно восклицает Ленский, топая прямо к ним. — Таня, не слушай его, я просто решил устроить уютный вечерок по уходу за собой. У меня знаешь сколько масок и всяких клёвых штук есть?! — Сколько..? — немного недоверчиво косится Ларина. — Много! — довольно кивает Володя, за плечи поворачивая девушку чуть вправо. На придиванном стеклянном столике, куда указал Вова, стоит пластмассовая коробочка немалых размеров, похожая на органайзер, куда складывают документы или папки в офисах. Набитая до краёв гордо сверкает своими позолоченными стенками, и будь здесь Лёша, он бы в своей обычной манере присвистнул. — Вау, — на выдохе произносит Таня, подходя чуть ближе и касаясь пальчиками ярких упаковок с громкими названиями. — Вот видишь, Женя? Это «вау», а не «фигня какая-то»! Онегин засмеялся: — S'il vous plaît, pardonnez-moi (простите меня, пожалуйста), — и, чмокнув Володю в затылок, удалился обратно на кухню. — Вы что-то готовите? Вам помочь? — интересуется Таня. — О, нет, нет, нет! У тебя сегодня полнейший релакс, так что не вздумай напрягаться. — У меня день рождения в январе, или я проспала так много, а все остальные забыли? — усмехнувшись, Ларина присаживается на диван, раслабленно прикрывая глаза — сквозняк, вызванный мощным режимом кондиционера, поистине подарок этим летом. — Никто ничего не забыл, и сегодня, слава Ленину, ещё июнь. Не хочу, чтоб лето заканчивалось — одиннадцатый класс, выпускные экзамены… Так хочется продлить детство. Даже жалко, что время так быстро летит. Ещё совсем недавно нас с Сашкой выставили из кабинета директора, и я проклинал физмат, а уже десятый класс закончился. — Я помню твоё недовольное лицо. — И я помню твоё недовольное лицо! — откликается Онегин.       Ларина замечает, как он меняется, когда рядом Володя — и как сильно он изменился во время отношений с Ленским. По крайней мере, Володе он никогда не грубит, не повышает на него голос, не поднимает руку, не лезет в драку и какой же всё-таки вежливый. Таня гордится им. Ими. Они прошли такой долгий путь, и вот сейчас, чуть ли не живут друг у друга, счастливые и влюблённые. Вау. Не просто «вау», а «вау» в тысячекратном размере. Восхищенное «вау». Через полчаса они едят приготовленную Онегиным пасту, через час смотрят тиктоки, через два — Таня аккуратно, трясущимися от неопытности руками красит Володе ногти, пока Женя старательно, по туториалу из ютуба заплетает какую-то красоту из её волос. Они разговаривают, и Таня чувствует настоящее расслабление, комфорт и потрясающее спокойствие рядом с ребятами. Авдотья Раскольникова: что делаешь? — Почему не отвечаешь? — недоумевающе спрашивает Володя. Его правая бровь вздымается вверх, и он напоминает любопытного ребёнка. — Поссорились? — Нет. — Тань, всё хорошо. Мы, — улыбнувшись Жене, потом их дорогой гостье, начал Вова, — твои друзья. Помнишь, когда после долгого отсутствия я пришёл в школу, и ты отвела меня на разговор? Одним лишь присутствием ты помогла мне, и вот мы пригласили тебя, ведь понимаем, что тебе тяжело, так? — Ага, — кивает Онегин. — Так вот… И тогда ты сказала, что нам с Женей надо поговорить. Разговор был, конечно… Не сразу, но был, — вспомнив до боли нелепый поединок, усмехнулся про себя Ленский, — не думаю, что вы с Дуней подерётесь. При всем уважении, эта девушка тебя и пальцем не тронет, уверяю. Но вам следует поговорить, Тань. — Понимаешь, ты сомневаешься в её чувствах, но и она сомневается в твоих. Вы обе боитесь. Как когда-то боялись мы с Володей, — нежно поглаживая Танины волосы, продолжает Евгений, — и бояться абсолютно нормально, поверь и не стыдись этого. Но и не стыдись себя — если ты думаешь, что она шутит, то нет. — Нет? — Нет. Она не шутит. Просто задумайся: Дуня — твоя подруга, которая когда-то заступалась за тебя перед всяким гопарским ебанько, думаешь, она бы смогла так пошутить? Над тобой, Тань. Над тобой. И да, я выделяю тебя, потому, что ты особенная для неё, и это видно. Когда она на тебя смотрит… Блин, Жень, помоги, в ответственные моменты слова комкаются в одно. Женя, не задумываясь, отвечает: — Она смотрит на тебя, как на весь свой мир.       И эти слова прошибают Таню пулевым нападением, обстрелом безоруженного человека, так внезапно и так больно становится, но одновременно с этим до невыносимого приятно — человек, который мечтал хоть раз в жизни побывать в Нью-Йорке, лежит в окровавленной луже посередине Мэйн-Стрит и под звуки полицейских сирен, закрывает глаза. Умирающий, но счастливый. И Таня, до этого момента чувствовавшая, как что-то внутри неё медленно увядает, наоборот, словно отходит от длительного сна — просыпается целая, невредимая, на той же самой Мэйн-Стрит, и ей говорят, что она просто упала в обморок. «…Как на весь мир…» — Тань? Как на весь мир. Дуня. Смотрит на неё. Как на весь свой мир.       И как бы типично это не звучало, пусть это выглядит слишком по-киношному клишированно — но чёрные очки спадают с её глаз, бьются и с треском крошатся. Прилив сил, желание жить. Жить. Именно жить, а не существовать, как весь этот месяц. После таких моментов должна наступить белая полоса жизни, но, к сожалению, это жизнь — реальная, страшная и сложная. Таня об этом знает и знает, что ей не повезёт с признанием, пока она сама не решится. Функции колеса фортуны на этом уровне нет, игрок сам должен всё сделать и дойти до конца, чтобы получить приз. — Вы так считаете? — смотрит куда-то сквозь Володины кисти. Телефон снова пиликает. Авдотья Раскольникова: почему молчишь? я тебя чем-то обидела? — Все так считают. Жгучий запах лака и ацетона отвлекают и заставляют закрыть оба бутылька, пока голова, и так забитая чем попало, не начала кружиться. Таня меняет позу и садится так, чтобы можно было прижать колени к груди — те красные, со следами ковровых ворсинок на коже. — Мы не желаем тебе зла, Танюш, — мягко доводит до неё Ленский, — но и видеть, как вы ходите вокруг да около, при этом мучая себя грёзными надеждами, уже невыносимо. Только разберитесь с этим вживую, не по переписке. Дождись, когда она вернётся. — И пойми наконец, что Дуня не шутит.       Мэйн-Стрит пустеет, и Таня снова остаётся там одна. Лежащая уже не в луже крови, пахнущей плотью и желчью, а в раскрашенном цветными мелками участке — домик, не заходите сюда, пока дверца не откроется. Она узнаёт себя прошлую, и видит Дуню — дождь, который смоет эту дверцу, размазав цветными блеклыми пятнами по асфальту, и зайдёт вовнутрь, потревожив и сразу же извинившись за столь внезапный визит. Всё так и было. Дуня пришла совершенно неожиданно и быстро влилась, пригрелась, стала важной частью жизни. Авдотья Раскольникова: хэй, ты там? Татьяна Ларина: тут. приезжай поскорее, я очень скучаю. Стала необходимой деталью. Последним кусочком пазла, завершающим композицию. — Уверен, все будет хорошо, — успокаивающе подводит итог Женя, ставя подбородок на Танину макушку. Володя, кивая, добавляет: — Если что, то мы всегда с тобой. Всегда на твоей стороне. Дуня тоже так говорила. И наконец-то Таня поверила в эти слова. Она не одна. И никогда больше не будет.

***

Девятое июля, 2021 год. Примерно семь вечера. Авдотья Раскольникова: Танюша!!! Авдотья Раскольникова: я приехала, пошли гулять Авдотья Раскольникова: малины тебе привезла. Единственное, что напрягло Таню — уличная жара, окутывающая город в некий купол, сквозь который не пройдёт даже малейшее дуновение ветра, так, чисто на обдувание. Температура гласит двадцать восемь, и девушка, обречённо вздыхая, понимает, что деваться некуда, и если они пойдут куда-то, то точно туда, где есть кондиционер. Татьяна Ларина: через полчаса, сойдёт? Авдотья Раскольникова: сойдёт;) Авдотья Раскольникова: встретимся напротив стадиона. — Сама Авдотья Романовна предлагает встретиться возле школьного стадиона? — Таня не совсем понимает, как человек, ненавидящий школу и проклинающий учёбу всем нутром, вообще захочет подходить к данному заведению ближе чем на сто метров, так ещё и на каникулах. Типа, это же Дуня. От одного вида школьных стен и плохой ауры её воротит. Татьяна Ларина: договорились.       В гардеробе не находится особо приличных вещей, чтобы было не стыдно выйти в свет, и Таня достаёт первые попавшиеся (чистые!) велосипедки и футболку, которую она купила с Олей на ярмарке в прошлом году. Как раз-таки где-то в этих же датах. Ей хочется написать об этом Вове с Женей, наверняка те поддержат, но как назло телефон гасит экран на минимальный из-за пяти процентов зарядки — видно только время, и сквозь мелкие трещинки съёмного стекла Ларина разбирает один-девять-ноль-семь. Придётся мчаться быстрее ветра, чтобы не заставлять Дуню ждать и мучиться в душной печке Петербурга, разгорающейся углями июльской детской забавы. Закидывая в сумочку все необходимое по пути к выходу, Таня наспех обувается, в последний раз смотрит на себя в зеркало и в три шага оказывается у двери. Что за… — Нет… Нет, ну, только не сейчас! — злится она, дёргая дверную ручку. Та не поддаётся — и грудь девушки словно смыкают тяжелой бронёй, давящей, мерзкой, пахнущей железным смрадом и кровью врагов. Таня сама себе враг, и, к сожалению, поняла это поздно. — Вашу мать! — вопит она, подавляя зарождающуюся внутри истерику. Толкается всем корпусом, больно стукаясь локтем, но дверца не открывается, только жалобно поскрипывает петлями.       Желание заплакать и беспощадно пнуть дверь с ноги возникает абсолютно резко, внезапно, но раз второго она сделать не может, то первое больше срабатывает на защитных рефлексах — слёзы сами начинают течь по щекам, и Таня громко всхлипывает носом, утирая мокрющие глаза, чтоб те не опухли. Часики тикают, время идёт, и Дуня наверняка сейчас сидит на выцветшей шине, болтает ногами туда-сюда и крепко держит контейнер с малиной, наивно полагая, что Таня уже бежит к ней на всех порах, как один из самых пунктуальных людей в их компании. — Тупая дверь, вот надо было тебе именно сейчас заклиниться?! — шипит Ларина, доставая из сумки телефон. Разрядился. — Да вы, нахрен, издеваетесь, — ругательства вылетают неосознанно, но в данный момент по-другому, по-приличному, не получается. Втыкает зарядку в разъем мобильника, молится, чтоб Дуня не обижалась — Таня представляет её пресное лицо и это едкое, наполненное разочарованием: «Могла бы сразу сказать, что между нами ничего быть не может. Ты поступила, как трусливая мышь, Таня. Я ухожу.» Положение: тотально в жопе. Остаток жизней: 1/9. Следующее задание: постараться выбраться. Ресурсы для спасения: нет ресурсов. Зашибись просто.       Спокойствие упорхает так быстро, словно его не было, и на его место садится хаос — стресс, тревога, чувство вины, страх — называйте как хотите. И вместо того, чтобы загромождать Таню уже иссякнувшими обвинениями, на задворках разума, отдалённо, еле-еле слышно снова начинает причитать Есенин. Да неужели. Процент зарядки достигает двух, и девушка нервно пытается включить телефон — тот загорается, заставка включения кажется отвратительной, мелодия тоже. Дуня больше не будет смотреть на неё, как на весь свой мир. Дуня ждёт её, там, на душном воздухе, ждёт, что Таня придёт.

Ночь морозная… Тих покой перекрестка. Я один у окошка, Ни гостя, ни друга не жду.

Телефон, заработав, начал тут же разрываться от уведомлений. Авдотья Раскольникова: Тань, я пришла, жду тебя) Авдотья Раскольникова: ты там скоро? Авдотья Раскольникова: сижу на стадионе, тут жарко, принесёшь водички? Авдотья Раскольникова: встретила Печорина, прикинь! Он сбрил свои эти усики ахахах У Тани снова наворачиваются слёзы. Авдотья Раскольникова: хэй, ты где? Авдотья Раскольникова: дозвониться не могу до тебя. Авдотья Раскольникова: мне жарко, я пойду, пожалуй, в беседку, которая за школьным двором. Авдотья Раскольникова: ты где? Авдотья Раскольникова: Таааааань Авдотья Раскольникова: уже полчаса прошло, ты куда исчезла? — Нет, нет, нет, — шепчет Ларина, боязливо листая сообщения вниз. Неужели она и правда полчаса пыталась открыть дверь? Дуня ждала её полчаса. А, нет, стоп. Это сообщение было написано пятнадцать минут назад. — Как стыдно… Последнее сообщение пришло десять минут назад. В общей сумме — Таня опоздала на час и три минуты. Час и три минуты! Авдотья Раскольникова: я пошла, в общем-то… Авдотья Раскольникова: можешь не приходить.

Вся равнина покрыта Сыпучей и мягкой известкой, И деревья, как всадники, Съехались в нашем саду.

***

— Ларина! Ларина, открывай! — раздается откуда-то с улицы, и Таня через силу разлипает заплаканные глаза.       Её фамилию выкрикивали, почти что грохотали, повторяли то ли обеспокоенно, то ли недовольно, она так и не поняла, да даже голоса разобрать не могла — уши будто заложило, но она не в самолёте и здесь не зона турбулентности. Скорее, зона риска — что будет, подойди она к окну? В неё выстрелят? Кинут чем-нибудь тяжелым? Какие ещё могут быть варианты, если это не второй, не третий и даже не четвертый этаж? — Ларина, черт возьми! Таня! Выходи! Не хватает ещё «подлая трусиха» и музыки из Кота Леопольда. На ватных ногах брюнетка встаёт с постели, чувствуя, как затекшие ступни теперь зудят, не желая служить опорой — но если она сядет обратно, голос с улицы не исчезнет? Эту проблему не удастся игнорировать потому, что косяк за ней и сбежать, не объяснившись, не получится. «Она больше не будет смотреть на тебя, как на весь свой мир» — твердит себе Таня — «Она не будет. Не будет. Не будет. Не будет. Не будет.»

Где-то плачет Ночная зловещая птица. Деревянные всадники Сеют копытливый стук.

Половицы на балконе скрипят от давления, и Таня ещё несколько секунд стоит, замерев, думает, что сказать, и боится увидеть взгляд, которым смотрят на всякого сорта скот — тех, кого не жалко убить и пустить на колбасу, ведь их жизнь так жалка и напрасна. — Ларина! И главная героиня сегодняшнего пиздеца, как бы выразился Петруша, опасливо выглядывает в окошко. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское — только здесь будет иначе: кто не рискует, тот остаётся скотом.

Вот опять этот черный На кресло мое садится, Приподняв свой цилиндр И откинув небрежно сюртук.

***

—Тань…? — М? — Долго будем играть в молчанку?       Если быть честным, то всё прошло куда лучше, чем представляла себе Таня — Дуня только поначалу, в первые секунды показалась агрессивно настроенной, но заметив, что у Тани глаза на мокром месте, быстренько сменила мотивы, закрыв рот и прекратив кричать. Дверь поддалась только с пятого толчка, а когда Раскольникова попала в квартиру, Таня была готова разрыдаться снова: у той в руках и правда была малина — большая кастрюля, до краёв наполненная ягодой. — Прости меня, пожалуйста. — За что ты извиняешься? Таня сама не знает за что именно, поэтому просто отвечает: — За всё. Раскольникова закидывает несколько ягод в рот и смыкает руки в замок, в который раз обводя кухню взглядом. Душно. Не только из-за погоды, но и из-за тишины, которая длится ровно четыре минуты и двадцать две секунды. Таня мысленно благодарит Дуню за то, что та решила заговорить — оно и понятно, ведь смелости у Тани кот наплакал, особенно в сложившейся ситуации. — Это всего лишь недоразумение, я понимаю. Тебе не стоило так расстраиваться, что ты опоздаешь. Я ведь не стала бы ругать или колотить тебя, — ободряюще поясняет Раскольникова. — Я не из-за того плакала, что опоздаю. — А из-за чего? — Думала, что ты разочаруешься во мне.

«Слушай, слушай! — Хрипит он, смотря мне в лицо, Сам все ближе И ближе клонится. —

— Я? В тебе? — голос Дуни звучит громче положенного, и она даже поворачивается всем корпусом к Тане, которая с опущенными глазами сидит, будто притаившись, и только кивает. — Тань. Тань, посмотри на меня. — Не могу. — Почему? Давай поговорим.

Я не видел, чтоб кто-нибудь Из подлецов Так ненужно и глупо Страдал бессонницей.

— Таня… Ты же и сама всё знаешь, да? — Дуня решает по одной выложить каждую карту. Ларина, заправляя прядь волос за ухо, мотает головой, но сама себе же противоречит: — Да. — И… Что ты об этом скажешь? Таня, повернись ко мне, пожалуйста, прошу, — голос девушки срывается, словно она проигрывает какую-то важную битву, от которой зависит чья-то жизнь. Рано или поздно этот момент должен же был настать, верно? Момент, когда всё всплывёт наружу, и как прежде точно уже не будет, не выйдет просто, нет.

Ах, положим, ошибся! Ведь нынче луна. Что же нужно еще Напоенному дремой мирику?

      Признаваться тяжело. Очень. Легче было с того карьера на даче прыгать, вот серьёзно. У Тани руки дрожат лихорадочно, и та складывает их на колени, медленно поворачиваясь к Дуне. У той в глазах обреченность, и губы сжаты в полоску — Таню стыд заскребает в совок и выбрасывает — создаётся впечатление, словно у неё умер кто-то очень близкий. Тане кажется, что умерла она сама, но каким-то чудом воскресла. Наверняка дело рук Авдотьи Романовны. — Почему ты молчишь? — Трусиха я, Дунь. Самая настоящая, вот и молчу — слова в целое не собираются, боюсь, оплошаюсь.

Может, с толстыми ляжками Тайно придет «она», И ты будешь читать Свою дохлую томную лирику?

— В смысле? — снова недоумевает гостья. — Почему оплошаешься? — Да будто ты сама не понимаешь, Дунь, — взгляд Тани резко становится тяжелым, пронзительным, можно даже сказать — убийственным. Она замолкает, а потом добавляет: — Мы обе знаем. Всё знаем.       Колода карт подходит к концу, а некоторые из них всё ещё лежат мастью вниз, словно стараясь до конца сохранить интригу и оставить десерт напоследок. Дуня на мгновение сильно напрягается, а потом расслабляет плечи, откидываясь на спинку стула. Хочет что-то сказать, но её перебивают: — Ты мне покоя не даёшь. Уже так долго, что я начинаю сходить с ума. У меня в голове такой кавардак: и ты там, и Есенин со своим Чёрным человеком, и вообще каша какая-то, которая на вкус то ли сладкая, то ли солёная — не пойму. Я уже устала. Очень устала. Думаю, ты тоже. Я честно скажу — ты мне нравишься. Очень нравишься. Вот прям возведи это «очень» в степень и умножай, пока калькулятор не сломается. — Тань, я- — Нет! — Ларина прикладывает ладошку к чужим губам. — Погоди, дай мне закончить, прошу. Хорошо? Дуня, кажется, не дышит совсем. — Я уже голову потеряла. И я не скажу, что в восторге от этого. Как же долго мы ходили вокруг да около, боясь признать очевидное. Оно же было на поверхности, кажись, рукой подай, а все ответы сыпались сквозь пальцы и падали в ведёрко с песком, где было всё: начиная нездоровым ментальным состоянием и заканчивая личными сомнениями на этот счёт. Знала бы ты, Ду-у-унь, — ласково шепчет Таня, не прерывая зрительный контакт, — какая ты невероятная. И когда я стих читала тогда, Есенина, помнишь?.. Ты так смотрела на меня, наверное, тогда и поняла, что всё — пропали мы. Обе. Но как же прекрасно, что я пропала именно с тобой. Потерялась. В тебе. В себе… Но зато ты была рядом, всегда была рядом, и я, наверное, никогда не смогу отблагодарить вселенную, что та сделала так, что мы оказались в одной школе, в одном классе… И спустя несколько секунд решается убрать руку, но её останавливают — Дуня перехватывает тонкое запястье и ластится щекой к ладони, после чего оставляет прямо под пальчиками несколько лёгких поцелуев. Улыбается, кажется, расплачется сейчас, но начинает тихо хихикать себе под нос, не отпуская Таниной руки. — Я влюблена в тебя. — Знаю. — И ты влюблена в меня. — Да. Таня вскакивает со стула, когда Дуня тянется к ней, — наверняка не для того, чтобы сдуть упавшую ресничку —, чуть не опрокидывает малину и несётся в коридор, скользя носочками на поворотах. Её прижимают к стене — изящно, как во всех сериалах от Нетфликс. Дуня выше её, оттого и картина становится более… интимной? Романтичной? Но Дуня в данный момент не выглядит, как какой-то альфач, а скорее, как очень обеспокоенный человечек, который не хотел причинить никакого вреда. — Тань, Тань, прости меня! Я забыла спросить, можно ли поцеловать тебя. Извини, понимаю, виновата. С моей стороны это очень нетактично и я… Хэй, ты, — Раскольникова присаживается на корточки, чтоб можно было точно разглядеть это насмешливое выражение лица, — ты улыбаешься? Значит все в порядке? Ларина слабо смеётся и тормошит рукой чёрные волосы, сегодня незаплетенные в милейший хвостик. — Прости, Таню-ю-юша, — раздосадованно тянет Дуня, не поднимаясь в полный рост. — Прости, прости, прости, прости! — Прекрати немедленно! Я же говорила, что я трусиха, вот и… Испугалась чуток. Не бери это на себя.       Дуня смотрит на неё снизу вверх — Таня теряет счёт времени, застывая: она наконец-то видит этот взор в осознании, что он за собой подразумевает. Вот он взгляд, как на весь свой мир. Дуня не перестала так смотреть на неё, и возможно, не перестанет никогда. Таня целует первая. Сгибаясь, чувствуя ноющую боль в икрах (одиннадцатый класс, старость не радость, все-таки). Её подхватывают под колени, и она заливисто, немного смущённо хохочет, хватаясь за Дунины плечи, как за главную опору. Раскольникова с любовью глядит на счастливое довольное лицо, широко улыбается, касается кончиком носа алой щеки, мажет губами вдоль линии скул. Она целует её ещё раз. И ещё. И ещё несколько десятков, а то и сотен раз за этот вечер.