Добро пожаловать в физмат

      Сон отошёл на второй план вместе с внезапным наплывом обжигающего оцепенения.       Юноша подскочил с кровати. Звук исходил откуда-то извне, будто бы где-то внутри головы кто-то обшарпанным гвоздём царапал иероглифы на его черепе.       Принятие происходящего пришло на удивление быстро: на лестничной площадке кто-то стоял. И этот кто-то боязливо постукивал в дверь, словно раненый или нищий, который пришёл попроситься на ночлег.       Наспех нашарив в темноте новые очки, Саша бегом преодолел коридор, едва не споткнувшись о пару маминых тапочек, в чьей комнате в ту же секунду зажёгся свет. Видимо, скрежет разбудил и её. — Кто там? — осторожно спросил Чацкий, прислонившись ухом к двери. Судя по черноте за окном, сейчас было около полуночи. — Открой, пожалуйста... — жалобно протянул знакомый голос. Саша замер, до побеления стиснув дверную ручку. — Лёша…?

***

      Обстановка в крошечной кухонке была куда накаленнее, чем обычно: Лёша переглядывался с сидящей как на иголках сестрой, у которой руки, лежащие на коленях под столом, подрагивали от неизбежности ужаса — от грядущей «революции», которая либо всё расставит по местам, либо поколебёт их семью.       Госпожа Молчалина буквально лучилась, хвалила новых стажеров на работе, то и дело похлопывая мужа по плечу. Мужчина же кивал, кидая немного раздраженные взгляды на гостя, заливающего в себя очередную рюмку водки.       Дядя был закадычным пьяницей, амбалом с кулаками-булыжниками и ненавистником всего того, что пришло к нам с запада. Дядя смеялся басом, и каждый слышал, как хрипит его прокуренный голос. Дядя постоянно вспоминал годы в армии, утверждая, что там из мальчишек делают настоящих мужчин.       Дядя был самым отвратительным человеком. Хуже, чем Фамусова. Хуже, чем кто-либо ещё. — Лёша, почему ты не ешь? — поинтересовалась женщина, прервавшись на полуслове. Она нежно улыбнулась сыну, и Молчалину стало даже жалко её: ей придётся лицезреть весь тот пиздец, что непременно случится этим вечером. — Я так старалась, когда готовила твои любимые отбивные. Тебе нездоровится? Обычно ты всегда даже добавки просишь. Лиза неосознанно задержала дыхание. Юноша спокойно покачал головой: — Живот немного крутит. — Опять поди чипсов наелся, — хохотнул отец. — Пап, ты и сам их ешь, — Лёша отвёл глаза в сторону, стараясь не смотреть на родителей.       Лёша был благодарен им за всё. За то, что они смогли ему дать, за то, что они растили его в любви, за то, что сумели воспитать его, за то, что не гнали из дома, когда он возвращался побитый в пропахшей сигаретами олимпийке.       Они правда сделали все, что могли. И Лёше будет по-настоящему их не хватать, если после сегодняшних событий они отвернутся от него, если вся их родительская любовь иссохнет в ту же самую секунду, когда тайное станет явным. — Ладненько, что это я о себе да о себе… Лёша, Лиза, расскажите, как у вас дела, что новенького.       Её лучезарная улыбка могла осветить целый континент. Под глазами залегли морщинки, а на щеках образовались очаровательные ямочки. Лёша нехотя отогнал невольно прорисовывающуюся в сознании картину: лицо матери блекнет, а огонёк в глазах тухнет. Неужели это будет конец? — Всё хорошо, мам. Гоняют в музыкалке от этюда к этюду, скоро концерт ведь, — натянутая улыбка выглядела весьма жалко, — недавно ходила в торговый центр с девочками, заказали с ними парные кружки с персонажами из одного сериала. Ещё я получила пять за контрольную по математике и четвёрку по биологии. Биология интересная, мне нравится…       Она специально говорила побольше, чтобы перехватить внимание на себя ради защиты брата. Она знала, что, когда дойдёт до него, вся идиллия, нарисованная цветными карандашами поверх истинного кошмара, что сидит и опрокидывает в себя рюмку за рюмкой, сотрется с холста и осыпется в крошку, прям как штукатурка в их подъезде.       Ей было страшно. Лёша — злится, дядя — будет в ярости, когда узнает, а родители… Родители разочаруются, и что самое страшное, наверное, выгонят их единственного сына, вычеркнув из своей жизни раз и навсегда. — Это чудесно, дорогая. Лёш, а у тебя что? Лёша неоднозначно пожал плечами. — Нормально всё, мам. Ничего такого. — Где ты был два дня назад? — У Саши. — Ох! — лицо женщины просияло. — У него всё хорошо? Как Екатерина Владимировна? — Екатерина Владимировна хорошо. Саша тоже в норме.       Парень выдавливал из себя слова жалкими крупицами, предпринимая еще, казалось, более жалкие попытки совладать с подкрадывающейся агрессией. Он сурово поджал губы, вспомнив, как Саша в истерике рыдал на его руках, крича на всю улицу. Чацкий хотел пойти на этот ужин вместе с ним, чтобы быть рядом, но Лёша не позволил, сказав, что справится сам.       На деле он просто знал, что его дядя — самый отвратительный из всех — без капли стыда сможет ударить и Сашу. И в тот момент, когда его ожесточенный огромный кулак коснулся бы мягко очерченной скулы, у Лёши съехала бы крыша. — Саша это который Чацкий-то? — хехекнул дядя. — Да! Очаровательный мальчишка. Нашему Лёше вообще очень повезло с друзьями, вся компания просто загляденье! — радостно всплеснула руками госпожа Молчалина. Дядя хмыкнул. — Стёп, подтверди, — женщина взглянула на мужа, и тот, усмехнувшись, кивнул, — надеюсь, у тебя тоже хорошие товарищи, Лиза, всё-таки без друзей жизнь чертовски скучная.       Без Саши жизнь ещё скучнее. Лёша не мог потерять его из-за такого пакостного человека, как Фамусова. — У меня крутые подруги. Вон, Ленка недавно нос проколола, такая смелая, я не могу, — восхищенно пролепетала Лиза. Женщина схватилась за сердце: — Нос? В таком раннем возрасте? Ну и молодёжь ведь пошла…       Говорила она скорее с удивлением, чем со злобой. Всё-таки в другие времена воспитана, в других условиях росла и с другими людьми дружила. Лёша её не винит. Лёша винит ту систему, из-за которой нынешнее поколение вынуждено бороться со всяким дерьмом в виде гомофобии и прочего. — Ты чем планируешь после школы-то заниматься, м? — голос дяди сочился желанием к поучению. Лёша воздержался от порыва закатить глаза и с омерзением выплюнуть: «Уж точно не тем, чем ты сорок лет назад». — Сына? — женщина аккуратно потрясла его за плечо. Молчалин понял, что завис, но быстро сориентировался: — Не знаю. Уеду учиться за границу, возможно. Саша мечтает повидать мир, ну а я за компанию. — Что ты заладил с этим Сашей? Саша, Саша, Саша. Тьфу ты, — мужчина прищурился, — лучше бы девчонку нашёл себе! — Зачем? — приподнял бровь Лёша. Лиза обречённо впилась в колени пальцами: леди и джентльмены, шоу начинается. — Не задавай тупых вопросов, салага! — пьяно рассмеялся дядя и протянул ладонь вперёд, намереваясь похлопать племянника по макушке, но Лёша, нахмурившись, отодвинулся вбок, и мужчина, равнодушно махнув рукой, плюхнулся обратно на стул.       В воздухе парила алкогольная вонь. Пахло перегаром, и жутко тянуло чем-то крепким. У Лёши нет никакого отвращения к алкоголю, он и сам выпить не прочь, но сейчас готов был перебить все бутылки в доме, лишь бы этот старый хрен больше не лез к нему. — Почему ты всё ещё не нашёл себе подружку, а? Уже сколько времени слышу, всё со своим Сашей мулюешься. Чо вы там, целуетесь, что-ли?       Лизины глаза в шоке распахнулись. Отец сжал губы в полоску, тяжело вздыхая и явно собираясь высказать что-то в протест, но слова запутались на кончике языке, сражаясь с воздействием спирта. Вы поглядите, какое чудо: провокация в чистом виде. Госпожа Молчалина неловко улыбнулась: — Ну что за ерун- — Ну, допустим, целуемся. И дальше что? — устало, без единой эмоции спросил Лёша.       Женщина медленно повернулась к сыну, и лицо её исказила гримаса неподдельного волнения и, даже, как показалось Лёше, разочарования. Глаза отца блеснули недобрым огнём.       Лёша чувствовал себя клоуном на арене цирка. Даже не воздушным гимнастом, который изысканным ангелом парит под самым куполом, а именно клоуном, ведь неудивительно, если его слова сейчас воспримут как убогую попытку пошутить. Все смотрели на него, в то время как он сам смотрел на дядю — уже без того детского страха и дрожи в побитых шнуром руках. Не он здесь убогий, а человек, чья голова озарилась догадкой чего-то омерзительного. Дядя ухмыльнулся: — Так ты у нас голубой? — Выбирай выражения. — Не учи меня, щенок. — Перестаньте! — воскликнула женщина, вытирая вспотевшие ладони об фартук.       Ситуация набирала обороты. Лёша понял: обратного пути уже нет.       Он почти в слоумо наблюдал, как наливаются кровью дядины кулаки, как грудь того начала учащенно вздыматься, ноздри — раздуваться, а лицо — краснеть от переполняющего гнева. — Твой сын — педик, а ты говоришь перестать? Что за дела вообще?! — цыкнул дядя. — Воспитали не пойми кого. Да таких, как ты, надо… надо… — Ну? — В больницу! Да надолго! — А, вот как… — Лёша прищурился, а затем добавил: — А я думал, ты скажешь «хуярить вас надо». И ударил бы меня. Прям как в детстве.       Стрелки часов прекращают свою работу. Все затихают, и лишь звук, напоминающий рычание, разрезает эту дискомфортную тишину. Кажись, ещё чуть-чуть, и от напряжения треснут окна, а вместе с ними стены, потолок, — всё покроется трещинами и начнёт осыпаться, разрушаясь с такой же скоростью, с какой Лёша разрушил сохранность своей маленькой тайны.       Лиза схватилась за его локоть в попытке оказать хоть какую-то поддержку, потому что говорить было нечего. Не она сейчас должна довести этот разговор до конца. — Ты что, малой, вообще страх потерял? — дядя встал со своего стула. Лёша не сдвинулся с места. — О чём он говорит? — непонимающе всхлипнула женщина, взглянув на брата. — Давай. Расскажи ей, — Лёша стал настаивать на своём. Дядя помрачнел: — Вот же щенок паскудный. — Достаточно таких разговоров в адрес моего сына! — громко возразил отец, но, к сожалению, услышать-то его услышали, но успешно проигнорировали. — Я всегда знал, что с тобой что-то не так, — прошипел дядя. — Надо было в детстве посильнее замахиваться, да? — Лёша почти не контролировал, что вылетало из его рта, но вполне понимал, что сам невольно провоцирует. И не может остановиться. — В каком смысле «посильнее замахиваться»? — на глазах матери навернулись слёзы. Лёша чувствовал, как трясётся сестринская рука, удерживающая его за рукав толстовки. — Ты ублюдок, — дядя весь полыхал. — Нет, это ты ублюдок, — фыркнул Лёша, — и это у тебя проблемы с головой, это тебе надо лечиться, потому что твоя тупая башка забита всякой ебантерией, которой нет места в современном цивилизованном обществе! — Это какой-то юнец будет заявлять о таких вещах?! У тебя ещё молоко на губах не обсохло! — Пусть будет так, но я хотя бы не деспотичный старик с замашками насилия и совка. — Мозгов хватает такое говорить? — Ещё у меня мозгов хватает решать пробники по физике на восемьдесят и плюс, а ещё не кидаться на всех подряд с кулаками, не гнобить людей за их выбор, за их ориентацию, да вообще за их жизнь! Конфликт громыхал ядерными молниями. Скоро польет ядовитый дождь. — Это на тебя твои друзья так влияют? Мне что- Лёша его перебил: — Тронешь Сашу или кого-либо из них хоть пальцем, да хоть дыхнешь не так в их сторону, и я за себя не отвечаю.       Мама быстро поднесла ладонь ко рту, подавляя испуганный крик: дядя отбросил поднос с фарфоровым чайником и вазочкой конфет. — Вшивый мелочный подонок… Да кто ты вообще такой? М? Кто ты, блять, семнадцатилетний пидор, такой?! — голос дяди звучал громче атомных взрывов. Он буквально орал, выгребая из себя бушующую злость. — Ой, вот только давай без этой шарманки, окей? Успел наслушаться, — с показательным равнодушием ответил Лёша, — пусть я гей, но я не бью детей проводами.       Отец поднялся вслед за матерью, которая в ужасе прижалась спиной к холодильнику. Лицо его было темнее тучи. — Ты бил моего ребёнка? — обратился он к брату жены просто для галочки: ему не надо было даже спрашивать, потому как ответ лежал на поверхности. Дядя почесал свои солидные усы: — Как хорошо, что он больше не ребёнок, верно? И, замахнувшись, бросился вперёд.

***

— Говоришь, он перевернул кухонный стол?       Саша осторожно прижимает ватку к ранке на чужой окровавленной губе, второй рукой потирая сонные под очками глаза. Лёша жив. Лёша жив и здоров. Сидит на краешке его ванной, дышит уже более-менее спокойно и смотрит только на него. — Ага… Это, — он с усилием давит рвущееся наружу шипение от жгучей перекиси, жмуря глаза, — это был лютейший пиздец. Мама была просто в ужасе, а потом отец наподдавал ему с лихвой, так что… Теперь он не появится в нашем доме, думаю. Чацкий на автомате кивает, зевая куда-то себе в локоть. А затем спрашивает: — Они знают? Никаких уточнений не требовалось. — Знают, — кивает Лёша. — И… как оно? — Саша пытается учесть каждую реакцию на лице ночного гостя, просчитывая момент, когда можно будет крепко-крепко обнять и сказать, что он рядом и никогда его не оставит.       Они оба молчат. На кухне слышен шум: госпожа Чацкая перерывает все ящики в поисках целебных мазей, и несмотря на то, что мальчики ей сказали, что чай они не будут, чайник почему-то всё равно кипит.       Лёша наклоняется вперёд и утыкается лбом в лоб напротив.       Последние дни были особенно тяжёлыми для них двоих. Молчалин почти не вылезал из телефона, закидывая Сашу вопросами о самочувствии. Сообщения превращались в звонки, звонки — в видеоразговоры по фейстайму. Долгие, долгие беседы, из которых оба вынесли кое-что значимое: общение между партнёрами — очень важно.       И Саша весь вечер был как на иголках, надеясь, что всё закончится, как минимум, без побоев и вызова полиции. — Неа.       Он чувствует, что плечи под его ладонями начинают дрожать.       В изумлении притихнув, парень услышал, как барьер уютной тишины потревожил еле слышный всхлип.       Лёша плакал.       Тихо, с зажмуренными глазами, глотая слезы обиды.       Стало ясно как свет: не приняли.       Да, это было ожидаемо. Но ожидания и реальность — разные вещи, и если первая даёт хоть какую-то крупицу надежды, пусть даже и не совсем обоснованной, сказочной, то вторая — эту крупицу просто… стирает в ничто.       Да, это было очевидно, учитывая то, что родители Лёши пусть и добрые люди, но со своими устоями, взглядами и мнением.       «Хотя какие они добрые-то после такого» — подумалось Саше, и он, нежно обхватив рукой Лёшин затылок, прижал его к себе как можно ближе, давая понять, что сейчас он в безопасности, и ему ничего не грозит.       Да, это было понятно как дважды два. Но всё-таки ребёнку нелегко осознать, что от него просто так взяли и, ну… — Они сказали, что не выгонят меня из дома. Но я разочаровал их. По полной программе.       Саша начал осыпать мягкими поцелуями его макушку, бережно поглаживая по спине. Тебя больше никто не обидит. Теперь моя очередь тебя защитить. — Одна лишь Лиза на моей стороне, но ей сказали уйти в свою комнату, — звуки рваного дыхания являли собой жалобный сонет, — я знал, что так все будет, знал, но всё равно отчего-то… больно. — Чш-ш-ш. — Мне больно, — сорвавшимся на шёпот голосом произнёс Лёша.       Чёртова Софья Фамусова. Чёртов дядя. Чёртовы гомофобы — борцы за некую традиционность. Саше хотелось рвать и метать, но больше ему хотелось прекратить страдания Молчалина, который дрожал в его руках, подобно замерзшему птенцу. Хотелось забрать всю эту боль себе, принять удар на себя, чтобы Лёшенька — его самый прекрасный Лёшенька — больше никогда не смог чувствовать печаль. — Я рядом, — заверил Саша, оставляя секундный поцелуй у виска. Лёша на автомате обвил его талию руками. — Саш. — Я здесь. — Не уходи. — Не уйду. — Обними меня крепче. — Обнимаю тебя крепче.       Сердце сжалось в разгоряченный обливающийся кровью пульсирующий комок, который стучал, стучал и стучал. Лёша сотрясался всем телом в родных руках, и тут до Чацкого дошло, что они поменялись местами.       Дежавю завязало вокруг его шеи шнурок, принуждая воспоминания недавних дней забиться в голову, как стайка блох забивается под подушки в диване.       Ситуации так похожи, но всё же отличие на лицо: после истерики, разрушающих мыслей и нервного срыва прямо посреди двора Сашу дома ждали. — Пожалуйста, оставайся у меня, сколько хочешь. А Лёшу… — Это так несправедливо, что сначала отец выгораживал меня, защищал перед дядей, — Лёша громко шмыгнул носом, прижимаясь навстречу необходимому в данный момент теплу, — а потом крикнул мне вслед, что не хочет меня больше видеть.       Лёшу дома больше не ждут.       Он этого не заслужил. Никто не заслуживает быть отвергнутым собственной семьёй, какой бы эта семья не была.       Когда Екатерина Владимировна приняла их, Саша был непременно рад. Он буквально искрился и делился своим счастьем с Лёшей, заставляя и того широко-широко улыбаться. Он так желал, чтобы и Лёшина семья хоть как-то, но всё же пошла навстречу сыну, ведь это их ребёнок!       Лизу всерьёз не воспримут: если не послушали старшего, то о младшем и речи быть не может. Лёша прав: это несправедливо. — Я буду с тобой, буду рядом. Мы справимся вместе. Вдвоём. — Я ведь до последнего надеялся, что хотя бы мама вступится за меня, но она только посмотрела на меня с таким… огорчением. Никогда прежде не видел такого взгляда… Даже когда меня чуть на учёт не поставили за драку.       На душе стало до такой степени невыносимо, что Саша сперва не заметил, как несколько слезинок очертили его щёки. — Мне жаль, что всё так вышло. Но знай, что ты не позорище, ты не плохой человек, — Чацкий горько улыбнулся, — я очень тебя люблю… Ты замечательный. И здесь, в этой квартире, тебе всегда рады.       Изначально эти слова должны были успокоить, но Лёша только сильнее расплакался, ссутулившись, словно ребёнок, которого долго-долго обижали в детском саду, и сдавленно проскулил куда-то в грудь несколько нечленораздельных фраз. Сашины зрачки сузились.       Сейчас он чувствовал себя так, словно Лёшина жизнь зависела от него. Отпусти он сейчас руки, разожми он эти объятия…       Пальцы машинально сжали складки чужой толстовки. Нет, даже думать о таком нельзя. — Я люблю тебя, — повторил Чацкий. Чёртова несправедливость. — Я люблю тебя, — вторил он, будто в бреду. Нечестно. — Тебе больше не нужно бояться. Самое страшное позади. Почему жизнь так жестока к тем, кто этого не заслуживает? — А если и нет, то мы сможем всё преодолеть. Лёша кивнул. У Саши в груди немного отлегло. — Вдвоём, — убедительно произнёс он. — Вдвоём, — сиплым от слёз голосом согласился Молчалин.       Время перевалило за пять часов утра. Возле кровати покоились две пустые чеплашки от доширака и коробка с недопитым вишнёвым соком. Через открытое настежь окно в комнату, залитую блеклыми лучами рассветного солнца, будто бы робко забегал ветер, колыша шторы и лишь изредка щекоча голые пятки, торчащие из-под одеяла.       Молчалин почти что засыпал, прижавшись щекой к Сашиной груди, из-за чего с краешка его приоткрытых губ скатилась струйка слюны.       Они проговорили всю ночь. Обо всём-всём-всём и, может, даже больше.       Саша обнимал его всё это время, попеременно целуя куда только можно: в заплывшие от слёз глаза, в щёки, в нос, в созвездия родинок на шее, под ключицами, в руки, пальцы, в линии старых шрамов, — куда только можно, лелея искреннюю жажду утешить и забрать все его мучения.       Они обсудили всех и вся, захватывая широчайшие периоды времени. И Лёша ластился под ласковые прикосновения, примостив свои руки на чужих бёдрах. Так и сидели друг напротив друга около часа, пока всё не затекло: далее было принято решение лечь.       Саша вытащил из шкафа огромный плюшевый плед, и когда Лёша увидел его, то хрипло, но чувственно рассмеялся.       И в ту секунду Саша впервые за вечер почувствовал спокойствие.       Госпожа Чацкая всё-таки налила им чай, и две фарфоровые чашечки с блюдцами сейчас занимали почётное место на столе, главенствуя над бесчисленным количеством фантиков и грязной посуды. Чай, к слову, был с ромашкой.       Саша, сняв очки, осторожно, не желая разбудить спящего Лёшу, положил их на прикроватную тумбочку. Проверив время на телефоне и перекинувшись парой сообщений в беседе с убившими свой режим сна Родионом и Петей, он выключил будильник и твёрдо решил, что сегодня у них выходной. Внезапно под боком зашуршали. — Са-аша…       Лёша, широко зевая, извернулся и подвинулся так, что теперь это он обнимал Чацкого, буквально дыша ему в ухо. — Почему ты не спишь? — А ты? — Молчалин взглянул на него своими тёмными глазами, в которых отчётливо читалась сонливость. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.       И после этих слов Саша бесстыдно потянул своего парня за нос и тихо, дабы не разбудить спящую маму, захихикал. Лёша улыбнулся: — Я тебя обожаю, Чацкий. Кстати… — он снова зевнул, но решил все же договорить. — тут недавно Вова спросил, когда я сделаю тебя Молчалиным.       Саша повернул голову в его сторону и, встретившись со взглядом чужих глаз, ухмыльнулся. — А с чего ты взял, что мы будем носить твою фамилию, а? — он пихнул пяткой куда-то тому в бедро и прыснул.       В ответ его принялись нагло щекотать, и уже через мгновение звонкий смех отразился от стен и прополз через щель между незапертой дверью и полом. — Ты что наделал?! — зашипел Саша, в один миг понявший, что произойдёт с минуты на минуту. Он, деланно нахмурившись, схватил обеими руками плед и накрыл Лёшу с головой. — Спи!       А сам упал головой на подушку и учинил довольно-таки мизерные попытки притвориться давно спящим и вообще непричастным к тому бесцеремонному взрыву смеха. Потому что в коридоре послышались шаги. Потому что дверь в мальчишечью берлогу со скрипом отворилась. Некоторое время в комнате стояла тишина. — Я знаю, что вы не спите, — с напускной строгостью огласила госпожа Чацкая. — Спим, — из-под пледа возразил Молчалин.       А потом вспомнил, что спящие вообще-то не должны отвечать. Откуда-то сверху над его головой раздалось обречённое: «Идиот». Парень не мог удержать в себе рвущиеся наружу порывы хохота и в ту же секунду прижал ладонь ко рту, но приглушенное хихиканье уже разрушило всё их представление. Женщина вздохнула: — Мне вставать на работу через сорок пять минут. Оба. Уснули. Сейчас же. — и удалилась также грозно и властно, как и вошла.       Когда дверь хлопнула, Лёша попытался высунуться из-под пледа, но в ответ его с напором толкнули обратно, и юноше ничего не оставалось делать, кроме как пойти по тёмному запрещённому пути: он потёр ладони друг о друга, а потом задрал Сашину футболку, но чтобы Екатерина Владимировна не вышвырнула их на пробежку по утреннему Петербургу, принялся не щекотать, а…       В следующее мгновение Чацкий с силой боднул его к стене. Лёша не шевелился. — Я тут задохнусь. — Не задохнешься. — Ну Саш. — Мама сказала уснуть. Спи. Молчалин жалобно повздыхал секунд десять, но, когда Саша сам залез к нему под плед, счастливо улыбнулся в одеяльной темноте: — Привет. Саша нашёл его заигрывающий тон забавным. — Привет. — Мы сегодня спим вместе? — Если хочешь, диван в твоём распоряжении. Лёша оказался недоволен таким ответом. — А ты? — Что — я? — Ты в моем распоряжении?       О, нет. Флирт не был Лешиным коньком. Даже близко. Но он пытался, и Чацкий это ценит. Но сейчас, кажется, он спрашивает абсолютно серьёзно, и Саша борется с желанием съязвить.       Он вздохнул. Всё-таки хорошо, когда Лёша весёлый. Когда счастливый, задорный, смеющийся, любящий и любимый. Как там говорится? Даже после самой тёмной ночи всё равно наступает рассвет. Приятное чувство затопило грудь: ночь позади. Саша гордо ухмыльнулся: — Всегда.       И Лёша ласково коснулся губами его ладони, в который раз убеждаясь, что человек перед ним — самый лучистый рассвет в его жизни.

***

Декабрь, 2021 год. Ольга Ларина: я ебала в рот ваше декабрьское сочинение. Ольга Ларина: ВСЕ ПРОГРЕССЫ РЕАКЦИОННЫ, ЕСЛИ РУШИТСЯ ЧЕЛОВЕК, БЛЯТЬ! Ольга Ларина: я проклинаю всех тех, кто придумывал темы для этого дерьма.       Володя плёлся по мокрому тротуару, уставший, но довольный проделанной сегодняшней работой, читая переполненные то гневом, то радостью сообщения друзей. Накрапывал дождь, и когда в какой-то момент он понял, что вода с неба перестала лить, то поднял глаза наверх и увидел лишь купол чёрного зонта. Его губы невольно расплылись в улыбке. — Женечка.       Онегин стоял подле него и выглядел как всегда идеально. Глаза его — извечно ледяные — лучились чем-то теплым. Он не отреагировал на милое обращение: совершенно случайно зависнул, бесстыдно пялясь на литератора. — Как написал сочинение? Справился? — с искренним любопытством спросил Ленский. Его взгляд невольно упал в телефон. Родион Раскольников: УРА ПОБЕДА Родион Раскольников: моя любимая тема!!! Родион Раскольников: «Могут ли внешние обстоятельства являться оправданием преступления?» Родион Раскольников: шестьсот двадцать три слова. Затем он снова посмотрел на Женю. — Неужели тема попалась убогая? Вон, Оля ругается как не в себя. Кошмар.       Вова протянул замерзшие пальцы к чужому лбу и, удержавшись от затеи дать щелбан для пробуждения, лишь легонько постучал и усмехнулся. Онегин словно отошёл от беспокойного сна: его лицо прояснилось, а сам он нахмурился. Спустя полминуты юноша недовольно фыркнул: — Ты по-прежнему перчатки не носишь. У тебя руки ледяные, — и свободной рукой сгреб чужую ладонь к себе в карман. Чуть позднее добавил, слабо, но довольно улыбнувшись: — Так-то лучше. — Между прочим, я забыл их у тебя дома, — язвительно цокнул Ленский. А сообщений в беседе становилось всё больше. Алексей Молчалин: О! У меня тоже тема преступления и наказания! Но там что-то про Цицерона какого-то и безнаказанность. Я такую хуету понаписал, ей-богу. Авдотья Раскольникова: а теперь ответьте мне, КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО?! — Есть повод снова прийти ко мне. — Как будто мне нужен повод, чтобы прийти к тебе. Ты чего, кстати… такой путь проделал? Мы сейчас в километре от школы и скоро дойдём до меня…       Взгляд Онегина смягчился. Несмотря на внешний холодный облик и ветер, треплющий его тёмные кудри, он прелюбовно смотрел на Володю, будто бы ждал, что тот спросит. Наконец он ответил: — Я здесь, чтобы украсть тебя.       Ленский, моментально вспыхнув, хохотнул. Он с охотой прижался к Жене и игриво толкнул его бедром. — И куда же, господин Онегин, вы собрались меня забрать?       Во дворе, где они сейчас стояли, было пусто. Из-за плохой погоды люди отказывались выходить даже на прогулки, опасаясь простудиться и залечь с болезнью на неопределённый срок. А может, это потому что серые горизонты наводили тоску, а сырая листва под ногами напоминала о том, что очередной год подходит к концу, и время никого не жалеет, ускоряясь с каждым прожитым человечеством днём. — На свидание, — решительно ответил аристократ. Володя расцвёл, прям как первомайский цветок. — Ох, ну тогда скорее, Евгений Александрович, скорее крадите меня!       И кто же знал, что Женя потащит его в противоположную сторону. Держа его за руку, Володя чувствовал себя как никогда хорошо. В разы лучше, чем когда сидел на экзамене и приводил внушительную дозу аргументов, переваливая за не менее внушительное количество слов!       Он особо и не готовился к этому сочинению. Если честно, Володя был на сто процентов уверен в положительном результате, потому что его сочинения (кроме самых оппозиционных, за которые его неоднократно водили к директору) были одними из лучших в параллели, и нередко их брали на всякие конкурсы. На душе потеплело от воспоминаний. А потом стало ещё жарче, когда Онегин своим бархатным голосом наконец заговорил: — Тема «От чего предостерегают человечество антиутопии». Володя аж поперхнулся, и Женя на автомате похлопал его по спине, вытащив руку из кармана. — У-у-у… Звучит, кхм… Трудно. — Думаю, я справился. Спасибо, что поинтересовался. — Мне всегда интересны твои дела, — пожал плечами Ленский, кокетливо толкая своим локтем в бок рядом, — мне было интересно, даже когда ты в пробке застрял и отправлял мне видеокружочки в телеграме, повествуя о том, какие же уроды встречаются на дорогах. — Между прочим, в тот день я ехал за тобой, потому что кое-кто уснул в трамвае и уехал на другой конец Петербурга. — У меня не было денег при себе! — Я скинул тогда тебе деньги на карту. Тебе бы ещё на твоё крем-брюле хватило. Ленский остановился и прищурился, уводя свой взгляд далеко вдаль: — Ты скинул мне тысячу рублей, Жень. Тысячу! На трамвай! — Ты мог бы заказать себе такси для комфорта, — возразил Онегин. — Нет, не мог. — Это ещё почему? — Потому что… Потому что я не содержанка! Женя закатил глаза. Уголки его губ задорно приподнялись. — И всё же ты мог потратить их. А если бы ты попросил ещё, я бы прислал ещё.       Если вкратце, то Вова отослал эти деньги обратно со словами «Даже не вздумай так тратиться на меня!!!». Потом Женя заново их прислал, но его желанию побаловать (отдать всё своё состояние) заново пришлось потерпеть неудачу: сумма в тысячу рублей во второй раз поступила на его счёт. В итоге, Онегин подорвался на другой конец Питера, смерил осчастливленного его появлением Ленского раздраженным от пробок взглядом, усадил в машину и всю дорогу домой слушал очередной сюжет прочитанной книги (и ему нравилось. очень.)       Володя не стал спорить. Персикового цвета румянец залег на его и так алых от непогоды щеках, и поэт расслабленно улыбнулся, позволяя и дальше вести себя в неизвестном направлении. — А у меня была тема о неизбежности конфликта цивилизации и природы. Я выдвинул весь свой словарный запас, честное слово. Меня аж потряхивало всего: мысли летели вперёд, а рука не успевала писать, так ещё всё так путалось в голове… — ударился в воспоминания минувших часов Ленский. — И всё же ты вышел не последний из аудитории, — усмехнулся Онегин, — как думаешь, какая тема была у Верховенского? Он же вроде как больше всех готовился. — Не знаю, но готов поставить банку содовой, что тот привёл аргумент из Атаки Титанов. Женя хитро воззрился на него: — Две банки на то, что из Евангелиона. — По рукам! — и, будто бы передавая друг другу некую духовную энергию, их ладони сцепились в не совсем рукопожатии: все ведь люди, когда хотят пожать друг другу руки, переплетают пальцы? Николай Ставрогин: кому на руси жить хорошо..... а я-то блять откуда знаю… кому? вот кому? Александр Чацкий: ебать:) Александр Чацкий: «Произведение, которое меня взволновало». Александр Чацкий: :))))) suck my balls, это лучшая тема ever. Алексей Молчалин: (я не против) Татьяна Ларина: «Можно ли быть счастливым, если все вокруг несчастные?» Ольга Ларина: задайте этот вопрос составителям ебаных кимов… Ольга Ларина: а если у меня будет незачёт?) Ольга Ларина: это всё типа?))) второй год?) Татьяна Ларина: понятно, надо будет зайти за корвалолом.       Володя с улыбкой читал Жене входящие в беседе сообщения, то соболезнуя, то заливаясь хохотом от повышенного уровня мата. — Пришли, — внезапно оповестил Онегин.       Они оба остановились напротив высокого здания, напоминавшего дом культуры или технологий. — Нам сюда? — неуверенно спросил Володя, обводя взглядом роскошно застекленные стены, в которых панорамно отражалась противоположная сторона улицы и они сами.       Женя утвердительно кивнул и, не выпуская его руки, сложил зонтик. Внутри их уже ждали. Обменявшись парой фраз с сотрудницей, он повёл Ленского к лифту.       В помещении было ощутимо теплее. Но, заметив несколько висящих вдоль стены кондиционеров, Вова пришёл к выводу, что те извергали вовсе не холодный воздух. А потом до него дошло, что в таком шикарном помещении как раз-таки и не могло быть холодно, а значит… Женя попросил сотрудников заранее переключить все кондёры на горячий режим.       В и так цветущей душе литератора расцвёл новый сад. Парень мысленно вырезал на дощечке несколько слов и поставил её рядом с входом в свой благоухающий павильон: «Принадлежит Евгению Онегину».       Лифт привёз их на шестой этаж: голос дистанционного диспетчера огласил об этом.       Володя с интересом рассматривал интерьер и подметил, что здесь и правда всё так… красиво. Со вкусом, можно даже так сказать. Женя шёл с ним нога в ногу, и только сейчас Ленский смог ощутить запах парфюма. Он расслабленно улыбнулся. — Нам сюда, — Онегин открыл какую-то лаконичную дверь, и Володя…       Почувствовал нереальный прилив ностальгии, который тёплым кисельным фонтаном расплескал серотонин по всему организму. Его рот приоткрылся, а зрачки расширились от восторга: в центре тёмного неосвещенного зала стоял чёрный купол.       Прям как тогда… в начальной школе, только тогда их были целые толпы детишек, и купол стоял в актовом зале, да и выглядел дёшево, а этот был куда дороже, качественнее и обширнее, рассчитанный явно на немалое количество гостей, но сегодня их только двое. — Планетарий… — изумленно прошептал Володя. — Проходи, — нежно подтолкнул его Женя ко входу в этот крупный надутый шар.       Они оба избавились от промерзлых верхних одежд и легли на один из множества мягких матрасов.       Действительно... Всё напоминало о детстве. Володя готов был захлебнуться от переполняющей радости, но вместо этого он просто прижался губами к губам Онегина и прошептал: «Спасибо».       Этот человек и правда сделает для него всё что угодно.