Санитар

      Приложение 3. Выдержки из личных записей бывшего санитара 531920 психиатрического центра «Маунт-Мэссив» Дэвида Аннапурны. Стр.50-58. Для подшивки.       6. «…По крайней мере, пациенты вроде бы начинают потихоньку принимать меня и даже немного доверять мне. Не могу сказать, что можно закрыть глаза на поступки этих людей, но все же я считаю, что они заслуживают большего. В конце концов, никто из нас не застрахован от такой беды как психические расстройства, при этом нет ничего хуже нахождения в полной зависимости от безразличных к тебе. Недаром говорят: бойтесь равнодушных, ибо с их молчаливого согласия совершаются все самые ужасные вещи в этом мире.       Заметил еще одну странную вещь: в клинике не работают женщины. Совсем. Конечно, я понимаю, работа в подобных местах требует скорее мужской силы, нежели женской мягкости, но ведь существует немало должностей, не включающих непосредственные контакты с пациентами. Может быть, это просто случайность, но все же довольно необычно»;       7. «…Спросил сегодня у Трагера, почему он не снимет со стены эти ужасные портреты, которые висят тут повсеместно и о которых я уже писал раньше. Он ответил:       — Чтобы за тобой было кому приглядывать, дружище, когда меня нет рядом.       Душевный человек»;       8. «…Давно уже обратил внимание на одного из пациентов, немолодого лысого мужчину, который свободно перемещается по клинике, судя по всему с согласия докторов. В наше отделение он никогда не поднимается, но по остальным местам ходит беспрепятственно, заходя в том числе туда, куда закрыт доступ даже для меня. У меня сложилось впечатление, что на него уже просто махнули рукой, что, в общем-то, довольно странно, особенно если учесть тот факт, что многие пациенты сутками лежат на фиксации. Я спросил у старшего смены, который работает в «Маунт-Мэссив» уже достаточно давно, кто это такой.       — А, это наш юродивый, Мартин Арчимбод, — посмеялся он в ответ, наблюдая за тем, как этот пациент бредет по холлу, смиренно опустив голову, — о, прошу прощения, отец Мартин Арчимбод. Вбил себе в свою больную голову, что является священником, и теперь ходит, проповедует. Придурок, каких поискать, но среди местных пациентов пользуется авторитетом. Рассказывает им эти все свои бредни, а они ему верят.       — А почему он разгуливает без присмотра? — поинтересовался я, изучая взглядом удаляющуюся фигуру.       — Так ему здесь нравится, — пожал плечами тот, — какой смысл держать человека на привязи, если он не собирается удирать?       — Слушай, ну это неправильно, — заметил я, — никто не говорит о том, чтоб держать его на привязи, но позволять ему ходить, где попало, да еще в одиночку — довольно опасно. Я его даже в административном блоке видел. Кто знает, что взбредет ему в голову?       — Он безобидный, — сказал мой собеседник, — если его ударишь по щеке, он подставит другую.       — Да дело не в этом. Он может просто усыплять нашу бдительность, чтобы потом показать себя во всей красе, как говорится, — пояснил я, — или, еще хуже, причинить вред себе. Тем более если он религиозный фанатик: знаешь, как они занимаются самоистязанием?       — Как по мне, пусть занимается, чем хочет, — равнодушно бросил тот, — он просто придурок — не понимаю, почему он тебе так интересен.       — А чего ты заладил: придурок, придурок? Он просто несчастный человек, наверно, не всегда был таким.       — Несчастный? — старший санитар опять рассмеялся, посмотрев на меня, как на ненормального. — Да он счастливее всех нас, вместе взятых. Ему нравится это все, понимаешь? Он бежит к морфогенетическому двигателю вне очереди, улыбаясь до ушей!       — К какому двигателю? — не понял я, и мой собеседник вдруг разом осекся, перестав смеяться, вмиг сделавшись совершенно серьезным.       — Забудь, что я сказал, — ответил он потом, спешно отходя от меня.       — Да о чем ты? Я не понял, — обратился к нему я, и тот остановился, повернувшись назад.       Подойдя ко мне вновь, он тихо сказал:       — Ты это… не ляпни только нигде, — после чего быстро ушел, озираясь.       Так я и не понял, что он имел в виду и, главное, почему убежал так скоро. Как бы то ни было, надо будет мне поискать личное дело этого Арчимбода: он явно отличается от остальных пациентов даже хотя бы своим отношением к жизни в целом и к происходящему в частности. Оптимизм — это то, чего нам тут всем не хватает»;       Комментарий: данный отрывок также свидетельствует о катастрофической халатности вспомогательного персонала и о пробелах в работе службы безопасности. Требуется: допросить вспомогательный персонал мужского отделения для выявления сотрудника, нарушающего условия хранения конфиденциальной информации. Примечание: виновный установлен. Вынесено дисциплинарное взыскание.       9. «…Никак не могу понять, откуда берутся эти пятна крови. Каждый день я их отмываю, но они появляются снова, прямо как в той грустной сказке про нестрашное привидение, которое по ночам рисовало кровавое пятно красками. К сожалению, эта кровь настоящая.       Сегодня в клинику привезли новых пациентов, и я выдал им те тряпки, которые теперь заменят их одежду. Честно говоря, руководство компании «Меркоф» — те еще подонки. Я как-то давно просматривал в интернете их годовой финансовый отчет: прибыль компании исчисляется сотнями миллиардов долларов США. Я могу только гадать, какие деньги зарабатывают их топ-менеджеры, в то же время на пациентов тут выделяется самый минимум: они голодают и одеты во рванье. Я уже не ребенок и прекрасно понимаю, как в этом мире делается бизнес, но это как-то слишком бессовестно. Если бы они оторвали от своих огромных зарплат хотя бы пару долларов на пациента, этим людям доставалось бы на две-три лишние ложки каши больше на завтрак, что явно не помешало бы. Самое отвратительное то, что все это именуется «филантропией».       Еще у меня складывается стойкое ощущение, что пациентам в нашем отделении становится только хуже. Я помню, одного из них перевели в наше отделение как раз в тот день, когда я впервые заступил на должность. Конечно, это был психически больной человек, подверженный острым приступам паранойи и паническим атакам, но за это недолгое время его состояние ухудшилось в разы. Сегодня я мыл его, и, стоит отметить, если раньше он хоть как-то отвечал на мои вопросы, то сейчас просто скатился до животного состояния. Страх настолько заполнил все его сознание, что даже те жалкие крохи доверия, что он проявлял по отношению ко мне, исчезли без следа. Он одновременно рыдал и выкрикивал оскорбления, когда я только подошел к нему. Еще сегодня я обратил внимание, что у него на руках нет пальцев… Они отрезаны, причем не слишком аккуратно. Раны свежие, но все же… не понимаю, как я мог не замечать этого раньше»;       10. «…Работал в ночную смену. Ночью наше отделение выглядит еще мрачнее и ужаснее, чем днем, многие пациенты не могут заснуть, многие — делают все, что в их силах, чтобы не засыпать. Повторяют себе под нос, все как один, что им приснится кошмар, то ли вызванный доктором Вернике, то ли про него. Я с таким уже встречался, когда работал в других клиниках: психически больные люди часто перенимают навязчивые идеи друг друга. Возможно, кто-то из них один сказал это, а остальные подхватили.       Другие санитары все время просидели в ординаторской: я был единственным, кто дежурил в палатах, разрываясь между пациентами. Вернее, я был не совсем один: Трагер шастал по отделению. Не знаю, что ему было нужно, но он то уходил, то возвращался, затем вообще усадил одного из пациентов в инвалидное кресло и укатил куда-то. Зачем нужно было делать это ночью, не понимаю.       В какой-то момент я остался совсем один со всеми этими психически больными и тогда уже порадовался тому, что они были привязаны к койкам. Конечно, нельзя оставлять человека на фиксации так долго: по международным стандартам разрешается фиксировать пациента максимум на двадцать минут и то только в случае, если он проявляет агрессию к себе или окружающим. Вот только в «Маунт-Мэссив» об этом, похоже, не слышали. Как бы там ни было, тогда я испытывал облегчение от этого: с одним пациентом я справлюсь, но в каждой палате находилось по пятнадцать человек.       Довольно неприятно находиться наедине с таким количеством психически больных, несмотря на то, что я привык к ним за все эти года. Но здесь какая-то другая атмосфера, все выглядит таким зловещим, мрачным. Мне становится не по себе, я представляю, какие страхи рисует психика этих людей. Дошло до того, что я просто подошел к окну, закрыв глаза и желая хоть немного отдохнуть от этого всего. Я бы с радостью ушел, но тогда в палатах не осталось бы никого, спасибо остальным санитарам, которые свалили всю работу на меня. В этот момент я услышал позади себя голос одного из пациентов, мужчины средних лет, которого тоже привезли в наше отделение пару дней назад и которому я лично выдавал больничную пижаму. Он все еще достаточно силен, но почему-то мне кажется, что пары месяцев в клинике будет достаточно, чтобы он стал похож на остальных.       — Неприятно смотреть на нас, да? — негромко и как бы извиняясь, спросил он, и я вздрогнул от неожиданности. — Конечно, ты же не из таких, как мы. Мы просто психи, как вы говорите все.       — Я просто устал, — ответил я, поворачиваясь к нему, испытав стыд от услышанного, — почему ты не спишь?       — Мне одиноко, — проговорил он, пристально смотря мне в глаза. Его голос показался мне вполне адекватным, но я прекрасно знал, что здесь таких не держат, — поговори со мной.       — Если мы будем разговаривать, другие не смогут уснуть, — сказал я, все же подходя к нему ближе. Какая разница? В отделении все равно никто не спал: пациенты боролись со сном, как могли, проваливаясь в него, лишь когда смертельная усталость брала верх над ними.       — Ты не хочешь говорить со мной, потому что я тебя не достоин? — спросил пациент, чем опять вызвал во мне неудобство. — Знаешь, я ведь такой же человек, как и ты, у меня такие же желания и мечты. Я просто хочу быть счастлив. Я хочу встретить ту единственную, которая дополнит меня, с которой мы сольемся в единое целое. Я хочу иметь семью, детей. Я был бы хорошим отцом, заботливым, понимающим. Я никогда бы их не бросил! Скажи мне, разве больной может мечтать об этом?       В тот момент я почувствовал, что мне стыдно перед этим человеком за то, что он болен, а я — нет. Вернее, что общество отвергло его, посчитав больным, в то время как я остался в его рамках. Я видел многих психически больных, но он производил впечатление довольно разумного и взвешенного человека, говорил спокойным голосом. И тем не менее я знал, что его привезли сюда не с улицы: он наверняка что-то совершил, какое-то преступление. В любом случае, я почувствовал себя еще ужаснее. Захотелось уйти, хоть куда-нибудь. Я знаю, что это малодушно.       — У тебя еще все может быть, — вполне серьезно обратился к нему я, — мы подлечим тебя тут, выйдешь отсюда — и встретишь свою единственную, которая родит тебе детей и с которой ты будешь счастлив.       Пациент усмехнулся, не сводя с меня пристального взгляда. Мне показалось, что он не поверил мне.       — Знаешь, мама всегда говорила мне, что я буду счастлив, когда создам семью, — продолжил он, — я знаю цену верности. Я никогда не предам. Я не один из тех, кто морочит женщинам головы, лишь бы затащить их в постель, мне нужно другое. Я хочу семью. Хочу быть мужем, защитником. Хочу оставить кому-то свою фамилию, хочу, чтобы меня называли отцом.       Я невольно вздохнул. Ну чем я мог ему помочь? Выслушать его? Я не уверен, что ему стало бы легче.       — Мне нужно идти, — внутренне злясь на себя за такую мелочность, сказал я, но больше находиться рядом с ним я не мог, потому что его слова обличали всю эту чудовищную несправедливость жизни, делая мне неприятно.       — Ты можешь уйти, когда захочешь, — протянул тот, оглядывая меня с ног до головы, — ая останусь тут.       — Я вернусь, когда… закончу там все, — хорошо, что полумрак скрывал краску стыда на моем лице, — я могу для тебя что-то сделать?       — Да, можешь, — улыбнулся он и пошевелил руками, стянутыми тугими ремнями, — отвяжи меня.       — Ты же знаешь, что я не могу, — сказал я, — завтра я возьму тебя на прогулку, если позволят, но сейчас придется потерпеть.       — Ну тогда… — пациент помолчал, не сводя с меня глаз, — подвези меня к окну.       Это я сделать мог. Я подкатил койку ближе к стене и повернул ее так, чтобы он мог видеть хотя бы кроны деревьев. Признаюсь честно, мне впервые за все время стало так жаль кого-то из них.       — Так хорошо? — поинтересовался я, когда закончил.       — Да, — довольно отозвался пациент, по-прежнему смотря на меня.       — Что-то еще? — спросил я.       Он медленно расплылся в улыбке, рассматривая меня с неподдельным интересом.       — Ты красивая женщина, — сказал он потом.       — Я вообще-то не женщина, — немного обескуражено ответил я.       — Девушка… — медленно протянул он. — Ты все еще невинна? Редкое сокровище в наше время. Милосердная, мягкая и невинная. Может, я ищу именно такую.       — Да пошел ты! — не выдержал я и, не оглядываясь, прошел через всю палату мимо стонущих пациентов в коридор.       Ну и тип. В какой-то момент мне даже стало по-человечески жаль его, он как-то слишком умело замаскировался под вполне нормального. Тут нет таких. Пора уже это запомнить»;