Санитар

      Приложение 3. Выдержки из личных записей бывшего санитара 531920 психиатрического центра «Маунт-Мэссив» Дэвида Аннапурны. Стр.185-195. Для подшивки.       62. «Всю ночь не мог ни о чем думать, кроме того, о чем накануне поведал мне Вэйлон. Кровь стынет в жилах от одной мысли, что все эти нечеловеческие ужасы, в которые мой разум отказывается верить, могут быть правдой. Впрочем, к утру я немного отошел от первоначального шока, успокоив себя доводом, что все эти чудовищные подозрения можно подтвердить либо опровергнуть очень просто: я решил расспросить самих пациентов нашего отделения о том, что с ними здесь на самом деле делают доктора. Но на деле моя затея обернулась полнейшим провалом: эти несчастные либо не хотели мне помочь, либо не могли. Их запугали настолько, что они уже воспринимают любое внимание к себе как предвестие чего-то нехорошего, даже несмотря на то, что мне они доверяют намного больше, чем остальным.       Никто из пациентов ничего внятного мне так и не рассказал: большинство начинало пугаться моих расспросов, пряча лица, некоторые начинали нести бессмыслицу. Один из пациентов шепотом подтвердил мне, что над ними проводят эксперименты, но я даже не успел толком обдумать услышанное, потому что дальше он добавил, что это делает «мертвый доктор». Все-таки не стоит забывать, что большинство из них слабо понимает, что реально, а что — нет.       Пациент-пироман вообще разрыдался в голос от моих слов, хотя я старался говорить с ним очень деликатно. Не знаю, можно ли считать данную реакцию подтверждением моих опасений. Мне пришлось долго успокаивать бедного пиромана, объясняя ему, что я всегда буду на его стороне и никогда не позволю причинить вред ему или другим пациентам, после чего он сквозь слезы сказал мне:       — Я ничего тебе не скажу, даже не проси… Ты хороший человек, Дэвид, а они убьют тебя. Я не хочу быть повинным в твоей смерти!       Как это понимать, я не знаю. Имел ли он в виду «Меркоф»? Я, конечно, пытался не «зацикливаться», что называется, на его словах, но мне эта последняя фраза до сих пор не дает покоя.       В общем, все мои усилия оказались потрачены впустую: я только ненароком распугал и без того затравленных пациентов. В отделении поднялся шум и плач множества голосов, утихомирить которые оказалось совсем не просто. Я так ничего и не узнал. Не верю я в историю Вэйлона, она слишком ужасна, чтобы быть правдой. После десяти вечера мы снова встретимся с ним. Может, удастся поговорить спокойно, без эмоций.       Как же я устал от этого места, невыразимо устал! Надо подать третье заявление об уходе — если и его проигнорируют, я просто сам уеду отсюда, без всяких унизительных разрешений»;       63. «…Вэйлон встретил меня в административном блоке, перед главным выходом из клиники, и мы, обменявшись рукопожатием и поняв друг друга без слов, вышли на улицу, проследовав сразу к тому месту, где сидели вчера.       — Ну что? — с нетерпением спросил меня Вэйлон, усевшись на край фонтана, как только мы остались одни.       — Я не знаю, — растерянно ответил я, прохаживаясь в нерешительности перед ним, — я пытался говорить с пациентами нашего отделения сегодня, но никто ничего не смог ни подтвердить, ни опровергнуть. Вэйлон… — я остановился, — может быть, ты просто что-то не так понял? Понимаешь, особенность нашей работы такова, что пациенты далеко не всегда понимают, что для них является благом, а что — нет — очень часто их приходится силой вести на очередной сеанс терапии, для этого я здесь и работаю. Они при этом часто вырываются, ругаются, кричат, ведут себя непотребно. Может быть, ты просто не был морально готов увидеть нечто подобное, вот и принял обычную рутинную процедуру за издевательства над людьми?       По изменившему взгляду Вэйлона я понял, что его глубоко задели мои слова.       — Знаешь, Дэвид, мой опыт, конечно, не сравнится с твоим, но я тоже кое-что понимаю в этой жизни, — заявил он дрогнувшим голосом, — и я могу отличить лечение от экспериментов! Ты мне не веришь, да?       — Я просто думаю, что ты мог что-то перепутать, не до конца понять… — начал было я, стараясь подбирать слова аккуратно, но Вэйлон резко перебил меня, поднявшись.       — Я все понимаю, Дэвид. Извини меня. Да, наверно, ты прав: я просто что-то неправильно понял… В общем, забудь, что я говорил вчера. И уже поздно. Ты извини, но я пойду, наверно: устал сегодня очень сильно. Завтра увидимся, — он, должно быть, испугался того, что я могу кому-то передать наш вчерашний разговор, потому поспешил быстро уйти.       — Вэйлон! Да стой! — я поймал его уже возле калитки. — Да, я не очень верю в твой рассказ, но это не означает, что я стану выдавать тебя. Иди сюда.       Без особого желания, уже глядя на меня с недоверием, бедный запуганный компьютерщик вернулся на прежнее место. Я вспоминаю тот день, когда произошло наше с ним знакомство, — он выглядел совсем другим человеком: веселым, общительным, улыбчивым. Теперь же он походил на параноика.       — Да, я признаюсь тебе честно: ни в какие эксперименты над людьми, проводимые компанией «Меркоф», я не верю, — произнес я, не сводя глаз с моего собеседника, — но в чем я точно уверен — это то, что нарушения прав пациентов и недобросовестность персонала в этой клинике превратились в систему. И с этим надо бороться. Если предать весь этот вопиющий беспредел широкой огласке, руководство компании вынуждено будет изменить условия содержания пациентов. Может быть, если будет большой общественный резонанс, клинику даже закроют, — тут я сам задумался над своими словами, — хотя вряд ли кто-то рискнет связываться с «Меркоф», уж очень у них руки длинные…       — Есть один репортер, стрингер, зовут Майлз Апшер, — тихо проговорил Вэйлон, смотря себе под ноги, — очень рисковый парень, снимает репортажи в таких местах, куда я ни за какие деньги не сунулся бы. Он возьмется за это дело. Вот только надо придумать, как с ним связаться.       — Я могу это сделать. Дай мне его контактные данные, и я свяжусь с ним, — с готовностью предложил свою помощь я, — даже интервью ему дам, расскажу все — уж мне-то есть, что поведать.       — И как же ты это сделаешь? Служба безопасности тебя вычислит, — заметил Вэйлон.       — А я не собираюсь тут задерживаться, — грустно усмехнулся я, — я подам заявление об увольнении, это будет уже третье по счету. Знаешь, Вэйлон, мы ведь с тобой могли вообще не встретиться: я первый раз написал прошение еще в июле. Они почему-то игнорируют меня, не отвечая на мои заявления, но я возьму их измором. Они не смогут вечно делать вид, что не замечают мои письма.       Таким и будет мой план. Я выберусь из клиники и попробую выйти на этого Апшера или кого-то еще. Я знаю, что за нелицеприятную правду придется платить — возможно, мне уже сейчас нужно готовиться к десяткам исков со стороны «Меркоф». Но люди должны узнать о том, как здесь относятся к пациентам. Этот беспредел нужно остановить любой ценой»;       Комментарий: требуется: собрать сведения о мистере Апшере и установить, несет ли он потенциальную угрозу компании и проекту «Волрайдер». В случае положительного заключения экспертной комиссии департамента «Снижение Юридических Рисков» необходимо ограничить доступ данного человека к объектам компании.       64. «…А все-таки я не могу перестать прокручивать в голове жуткий рассказ Вэйлона. Я пытаюсь представить себе это и начинаю чувствовать, как ледяной ужас ползет по моей спине. Эксперименты над людьми…       Как-то давно, когда я был еще подростком, мне в руки попала книга под названием «СС в действии», в которой среди прочих зверств и преступлений описывались бесчеловечные эксперименты, проводимые нацистами над узниками концлагерей. Тогда эта книга произвела на меня сильнейшее впечатление. Я не мог понять тогда и не могу понять до сих пор, какой дьявольской ненависти нужно поддаться, чтобы уничтожать себе подобных в промышленных масштабах. Но даже это было не самое худшее, о чем мне доводилось слышать.       Еще дальше в своей невообразимой жестокости зашли «ученые» — хотя нельзя их так назвать — из японского отряда 731, испытывавшие к своим жертвам не больше жалости, чем к щепкам, бросаемым в огонь, и называвшие их даже не людьми, а «бревнами». Это ведь были даже не эксперименты, а просто бессмысленные истязания… Разве есть какая-то научная ценность во вскрытии живых людей, проводимом даже без местной анестезии, при котором человек через агонию видит, как из его еще живого тела вытаскивают органы? Или во введении в кровеносную систему человека бензина или еще чего-то подобного, отчего еще живые ткани на глазах сжигаются и отмирают? Да и разве можно оправдать такое какой-то там «научной ценностью»?! Я на всю жизнь запомнил слова одного из тех выродков, что работал там хирургом. Он говорил без тени сожаления или раскаяния, даже не пытался изображать их, говорил, что, проводя первую операцию без анестезии, испытывал страх, вторую — уже ничего, а третью — желание и интерес… Хуже всего то, что в конечном итоге наше правительство позволило этим подонкам укрыться от преследования на своей территории. Мне стыдно за это.       Я пытаюсь представить нечто подобное в современном мире… Что может чувствовать человек, низведенный до уровня лабораторной крысы?       Я предпочел бы лучше умереть, чем узнать это на своем примере»;       65. Комментарий: копия заявления об увольнении, составленного мистером Аннапурной 10 сентября 2013 года, представлена в приложении 7 [в папке приложение отсутствует]. В удовлетворении прошения отказано.       Комментарий 2: согласно распоряжению ответственного лица в отношении мистера Аннапурны инициирован протокол 17. 11 сентября 2013 года санитар 531920 освобожден от занимаемой должности и помещен в клинику в качестве пациента проекта «Волрайдер» на неограниченный срок. Личное дело №1222 закрыто.       «Вот и все. Подошел к концу мой последний день работы в качестве санитара мужского отделения клиники «Маунт-Мэссив». Я подал третье заявление об увольнении, и даже если и на него не будет ответа, я все равно не вернусь в отделение. Я соберу свои вещи и просто уеду отсюда — никакая охрана меня не остановит.       Я давно уже понял, что не хочу работать в этой клинике с этими людьми. У меня были самые искренние намерения, когда я устраивался сюда: я надеялся, что долгожданная работа в «Психиатрических Системах Меркоф» принесет мне не только стабильный заработок и социальные гарантии, но и новых друзей, а также приятные впечатления от пребывания в заповедной зоне. Я ошибся: на самом деле эти два с половиной месяца не принесли мне ничего, кроме нервных потрясений. Завтра я уеду в любом случае.       Никому из сотрудников отделения я так ничего и не рассказал о своих намерениях: они, безусловно, будут безмерно счастливы узнать, что ненавистный им «санитар-моралист» наконец уезжает, — что ж, пусть это будет приятный сюрприз для них. Тем более что неприятный в виде нежданного визита представителей прессы я им тоже устрою. Но вот уехать, не попрощавшись с пациентами, я не мог: ко многим из них я искренне привязался.       После окончания моей смены я ненадолго задержался в отделении, дождавшись момента, когда все остальные санитары уйдут в ординаторскую. Пройдясь по всем четырем палатам, я сообщил пациентам, что больше мы с ними не увидимся. Я, конечно, примерно догадывался, какой будет их реакция, но что они расстроятся так сильно, я и представить не мог. Только сейчас я наконец начал понимать, как много значила для этих несчастных брошенных всеми людей моя поддержка: я был единственным человеком из всего персонала, занятого в мужском отделении, кто относился к ним без злобы и жестокости, по-доброму, прислушиваясь к их просьбам и нуждам. Теперь же таких людей здесь не осталось совсем. Мне даже стало как-то очень совестно за то, что покидаю их, оставляя на произвол администрации, но находясь вне территории комплекса, я смогу сделать для них гораздо большее.       — Единственный нормальный санитар был — теперь нас тут вообще удавят, — помню, прохрипел один из пациентов, пожилой лысый мужчина, обычно лежавший тихо на своей дальней койке, когда я уже собирался уходить.       — Не б-бросай нас з-з-здесь, п-пожалуйста… — заикаясь, протянул пациент по имени Деннис, который лежит в клинике, симулируя диссоциативное расстройство личности, — м-мы в-все тебя п-просим, — выражение его лица изменилось, и он продолжил уже другим голосом, тонким, словно детским, — мне очень страшно. Они будут опять открывать кран по ночам, и нас затопит. Не уходи: нас убьют без тебя, всех, по одному, а потом возьмут на освободившиеся места новых, — его лицо скривилось, будто от накатившей волны гнева, он сжал кулаки от злости и вновь изменившимся голосом прокричал, — завали хайло, Тимми, когда взрослые говорят! Ты! Вали отсюда, спасай свою шкуру, вшивая крыса! Пусть нас режут здесь, а ты спасай себя, прошмандовка! Плевать тебе на нас!       Я даже не успел ничего ответить, потому что замечание ему сделал пациент-пироман, привязанный к соседней койке:       — Как ты смеешь говорить это?! Почему ты всегда думаешь только о себе? Разве он мало для нас сделал? Мы все умрем здесь, но мы это заслужили, а он не такой человек. Его наверняка кто-то ждет там… Он не заслужил такой судьбы. Так пусть живет. Пусть будет счастлив. Его судьба не здесь…       Я не нашелся, что ответить на такие слова. Непросто уходить, когда знаешь, что люди нуждаются в тебе, но я уже принял решение — поздно менять что-либо. Уходя, я даже обнял на прощание тех пациентов, с которыми у нас сложились дружеские отношения, желая хоть немного поддержать их напоследок.       — Я хочу пожелать вам в первую очередь побольше сил, физических и моральных: я знаю, что вам здесь будет очень тяжело, — сказал я потом, — но вы должны понимать, что вашу человечность у вас отнять не сможет никто, кроме вас самих. Даже в самых трудных ситуациях у человека остается выбор: поддаться отчаянию или попытаться найти причину пережить страдания. Такая причина есть всегда, даже если ее, на первый взгляд, не видно. Для вас эта причина — доказать, что они все, — я указал на открытую дверь, ведущую в коридор, — опустились гораздо ниже вас в своем стремлении растоптать вашу волю. Не поддавайтесь отчаянию: человек всегда волен выбирать, как реагировать на ситуацию, какой бы безнадежной и безвыходной она не казалась, потому что вы не мебель и не роботы, вы живые люди, у которых есть сердце и разум. Помните об этом всегда, как бы они ни унижали вас, — я постарался улыбнуться, чтобы не заканчивать на грустной ноте, и оглядел все лица, обращенные ко мне, — ну что? Мне пора идти… Прощайте. И не поминайте лихом.       Уже когда я был возле самого выхода из палаты, ко мне обратился пациент Манера:       — Накорми меня!       Я остановился и, с грустью посмотрев на него, ответил:       — Прости, Манера. Теперь тебя кормить будет кто-то другой.       И горько так стало на душе почему-то. Все-таки я очень привязался к этим странным людям за то короткое время, что работал в отделении: они мне, в каком-то смысле, родными стали. Я привык к ним, к их странностям, отклонениям: в конце концов, если бы не отвратительная атмосфера в клинике, они вполне могли бы со временем вновь стать частью общества, которое отвергло их.       Я привязался к ним всем.       К пироману, который в душе очень добрый и отзывчивый человек и которого на самом деле можно было бы легко излечить от шизоаффективного депрессивного расстройства простым вниманием и добрым отношением.       К Фрэнку Манере, который не любит умываться и пользоваться столовыми приборами, зато наверняка знает множество рецептов вкуснейших блюд из мяса.       К этому Деннису, который забавно разговаривает сам с собой разными голосами, порой веселя все отделение. Может быть, учитывая тот факт, что, на мой взгляд, никаких психических заболеваний у него нет, он даже делает это специально, чтобы разрядить мрачную обстановку.       Ко всем остальным: к лысому беззубому старику, к пареньку без пальцев, к немому инвалиду без языка — ко всем, у каждого из них своя история. Даже пациента Глускина, который вел себя безобразно, умудряясь раздражать даже меня, сейчас я вспоминаю с теплотой.       Заходя в лифт, я обернулся в последний раз, обведя взглядом обшарпанные стены и разбитый кафель на полу. Это определенно худшее отделение, в котором я работал за всю свою жизнь, но, как известно, не место делает людей, а наоборот.       Я хотел также попрощаться и с отцом Мартином, пусть он и достал меня порядком этим своим Волрайдером. Теперь я уже не мог злиться на него даже за разрисованную дверь, даже за то, что он подсылал своих подельников, братьев-охранников, следить за мной. К сожалению, он как сквозь землю провалился — я так и не нашел его.       Уже сейчас я попрощался также и с Вэйлоном, единственным приятным в общении человеком из всех сотрудников «Меркоф».       — Все-таки жалко мне, что ты уходишь, Дэвид, хотя я понимаю тебя, — нервно постукивая костяшками пальцев по поверхности стола, сказал он, — у меня такое ощущение теперь, что я один тут остаюсь против них всех. Но ты все правильно делаешь.       — Не волнуйся, Вэйлон, — отозвался я, — тут многое изменится уже совсем скоро, а ты, главное, не забудь интервью дать этому Апшеру, когда он приедет сюда.       Вэйлон только отвел взгляд в сторону, напряженно вздохнув.       — Слушай, — продолжил он потом, — у меня есть просьба к тебе. Я с самого первого дня не могу связаться с женой — она уже там места себе не находит, наверно. Ты можешь позвонить ей, когда будешь в городе, и просто сказать, что со мной все хорошо? Я напишу тебе ее номер телефона.       — Конечно, о чем речь? — улыбнулся в ответ я.       Мы попрощались с ним, и я сказал под конец:       — Ну, ты держись здесь, приятель: тебе сейчас совсем невесело будет одному — я через это проходил уже. И на выходки Блэра внимания не обращай, не стоит он твоих нервов, — я обнял его и по-дружески похлопал по спине, — и смотри, не пропадай. Дай мне знать, когда выберешься отсюда.       — Обязательно, — заверил меня Вэйлон, правда, как-то очень печально.       Вот и все. Теперь я буду ложиться, потому что неизвестно, с чем придется столкнуться завтра. Нужно отдохнуть как следует, набраться сил: ясно, что придется «воевать» с охранниками.       Смотрел сейчас в открытое окно на ночное небо и опять думал: «А что, если рассказ Вэйлона все-таки является правдой?» Ведь если сложить воедино все частицы этого «паззла», сопоставить все то, что я видел своими глазами за эти два с половиной месяца, недомолвки, намеки, совпадения, все сходится. Это безумно, дико, жутко, но сходится.       Не знаю. Я ничего не знаю. Я уверен только в одном: у меня есть принципы и ценности, которыми я не собираюсь поступаться. Я призову сюда все существующие правозащитные компании, всех бесстрашных журналистов. Но люди узнают о том, что творится в стенах этой клиники!»;