Тоска

      Озноб пробирает взмокшее худощавое тело от макушки и до кончика хвоста, и Мефисто дёргается в постели, пробуждаясь. Бессонными ночами, когда небо не озаряется даже звёздами, он часто клялся себе, что в этот раз уж точно не допустит очередного кошмара, не позволит себе даже фазы быстрого сна, насколько бы это ни было невозможно. Он должен.       Каждую ночь приходит лишь одно единственное видение, на репите сводящее с ума: добрый взор, рубиновые глаза, побитые костяшки грубых пальцев, добрый взор, рубиновые глаза, побитые костяшки… Невыносимо. Как в самый первый раз и будто бы в последний.       Ему не хочется отпускать из памяти эти образы. Ему не хочется к ним возвращаться. Но каждый раз, наивно овец считая, демон становится самой лёгкой добычей для собственных холодных мыслей.       В комнате не было ни единого оттенка красного. Совсем, совсем ни одного. Привычный розовый, синий, фиолетовый, белый с чёрным под приевшийся модерн… И тёмно-алые гортензии. Первые цветы, что зацвели в этой гремучей тьме. Первые цветы, которые захотелось любить. Первый подарок прошлого и самая болезненная память, кровавым пятном пестрящая на подоконнике большого зала. На них нечаянно падает взор, полный тоски и в то же время безразличия. «Вспомни обо мне» — такая глупая метафора. И кто же всё-таки додумался осмысливать цветы?       Мефистофель садится в постели, поджимая к себе конечности. Час от часу ночь приближается к финалу, отняв у демона всего лишь один час на сон. Спать стало неспокойно. Излишне холодно и как-то непривычно, хоть и в постели никого другого раньше не было, да и не спал он в ней так часто, чтобы что-то его тревожило. Комкает одеяло, словно заполняя пустое пространство, накидывает на спину кусок, только бы не замёрзнуть, сам жмётся, словно потерянный котёнок, в комок. Только и успевает схватить когтистой рукой старомодный телефон, упрятывая в кокон вместе с собой. Экран от нажатия в мгновение засиял, разрезая густую ночную тьму и ослепляя заспанные глаза. Мефисто болезненно жмурится, припадая подушечками пальцев к глазам, шипит, протирая их, но кое-как находится во всём этом гнетущем свете. Пальцы по привычке нажимают на пару клавиш, машинально выводя первые цифры номера любовника, и Фель, словив себя на этом, горько смеётся над своей старой ванильной привычкой названивать Фудзимото посреди самой ночи. Правда, теперь на другом конце его больше никто не обматерит, подметив, как же он надоедлив. И не придёт, как раньше, прям к дверям спустя всего лишь час, потому что как бы ни ругал, а любит. И не обнимет, заполнив то самое пустое пространство, в котором сейчас жмётся к одеялу Мефистофель. В грудь что-то больно ударяет, но будто бы изнутри, и чёрные когти впиваются в плотную ткань. Демон содрогается. Тихий всхлип, слегка дрожащие уголки губ — сдерживается, не желая подавать слабость, и лекарство от неё ищет в том же телефоне, бороздя старые смски. Глупые, неграмотные сообщения — нету ни запятых, ни даже больших букв банально. Широ так и не научился выставлять знаки, как и большие буквы после.

И уже, к сожалению,не научится.

      В глазах уже не рябит, и демон с теплотой вчитывается даже в самые короткие письмена, оставленные деловым экзорцистом, который не гнушался вставить резкое словцо даже в самую простую переписку. Мефистофель тихо усмехается, наблюдая, как речь собеседника становилась всё более ужасной, и, честно, отдал бы всего себя без остатка, чтобы услышать по ту сторону линии очередное причудливое ругательство, которое Широ выдумал бы находу, чтобы не материться при детях. Крышка телефона звонко хлопает о клавиатуру, экран в тот же час угасает. Нет. Мефисто отдал бы всего себя и целый мир вокруг. Ведь одного демона точно не хватит, чтобы вернуть на землю самого настоящего ангела, который, — Фель всё же надеется, — там на небесах несчастен настолько же, насколько и он сам, не находя себе покоя даже в самых чудесных хоромах. Рай — это вечный покой и вечное счастье, но чёрта с два ректор будет страдать один. Такова натура. Таков наивный обидчивый нрав принца Ада, неизменно которую ночь спускающего слёзы от несправедливости всех этих временных перепутий, что раз за разом нещадно повторяют этот ужасный цикл одной единственной смерти. Увидеть сотню и один раз, пока не очерствеешь, чтобы в один миг понять, что в этот раз… В этот раз он всё же добрался до Рая. Конечной станции существования души.

И больше перерождений не будет.

      Мефистофель разрыдался, словно ребёнок. От отчаяния, от собственной глупости, от наивности и несправедливости, от всего сразу и в то же время просто так. Большие руки больше не коснутся его щёк, чтобы утереть мокрые дорожки, и тёплые губы не ниспадут к его лбу. Ни сейчас, ни завтра, ни через сотни и сотни лет. Цикл окончен. Широ Фудзимото в вечном покое рая, а здесь, на земле, его глупый демон да любимые красные гортензии.       Первый и последний его подарок, которому Фель никогда не позволит завять. «Вспомни обо мне. Вспомни холодной ночью, когда проснёшься от очередного приятного сна, которые ты мысленно зовёшь кошмарами только лишь из-за того, что не хочешь вновь видеть любимые черты. Вспомни обо мне, когда увидишь эти цветы, когда их аромат заполнит всю твою комнату, хоть в горшке цветёт всего четыре штуки. Вспомни, когда захочешь забыть, но сорвёшься и вновь перечитаешь все мои сообщения за долгие-долгие годы. Вспомни обо мне, Мефистофель. Обо мне и моей любви» — такая глупая метафора. И ангел всё-таки додумался осмысливать цветы.

А демон научился понимать.