Тоска

      Три часа, как прогремела полночь. Широ приходит поздно. Каждый вечер пятницы пропивает крест, пробуя на клык и прочность каждый грех, пока по затылку не стукнет наступившая суббота, а коллеги не разбредутся по домам, давая волю восполнить недельную жажду экспериментов. И тот, с пропойки осовелый, поволочится, столбы считая, по бесконечной дороге к дважды проклятому замку. И дойдёт.       И засмеётся, изредка то ли икая, то ли хрюкая, когда перед застеленными пьяной белизной глазами появится знакомый силуэт.       А демон впустит. Как впускает каждую субботу, не признаваясь себе толком, что эта — самая долгожданная. Почему-то.       Как однажды когда-то впустил, опешив, и с интересом слушал, как, молодой и бравый, будущий паладин отпускает уже тогда совсем дедовские шутки, сплетничая о мефистофелевских собратьях, только поменьше рангом. Экзорцист тогда травил анекдоты и вовсю богохульствовал, пару раз даже воистину насмешив. И как-то само случилось. Страстно, сложно и чертовски быстро.       «На неделе ещё раз трахнемся» — вот и весь договор. Решённый в тот день лишь фразой, бьёт под рёбра и ниже пояса вот уже восемь лет. Слишком мало времени для демона, чтобы надоело, и слишком много времени для человека, чтобы не привыкнуть. И лишь одно было табу — «Не жди». Не жди. Придёт.       А ждёшь — значит сдался. Любишь.       С белой макушки посыпятся снежинки, и он опять, опять засмеётся, красуясь сточенными о чью-то шею клыками. Отряхнётся, не давая и поприветствовать, и ввалится по-хамски в зал, плечом задевая слугу, и в след ещё бросит точно: — Поспевай, принцесса. — Или ещё какую чушь. Пренебрежительно и нагло.       Переберёт ступени, чуть ли носом не клюя, но всё с тем же хохотом. А принцесса послушно последует, иной раз то пропуская смешок, то безнадёжно вздыхая вслед пьянице. И раздражение обязательно сменится тем же игривым нравом, что и восемь лет назад. Сменится, верно ведь? Тысячу раз сменялось.       В тысячу первый — нет?.. — Жуткое было зарево, Фель, но оно того точно стоило! — священник ласкает гордыню, завершая очередной «отчёт», больше похожий на байку. — Каждый демон получил то, что заслужил. По крайней мере, за пределами этой комнаты, — звонкий простодушный хохот стихает до более ироничного, игривого, интимного, и Фудзимото подтягивает любовника к себе за талию, отчего тот едва ли не проливает дешёвый алкоголь, разлитый по искусным бокалам.       Мефистофель улыбается как-то излишне приторно, хмыкает и, кажется, с нотками какой-то совершенно двойственной, гадкой нежности заглядывается на чужое плечо, хотя прежде уже гулял бы руками по крепкому торсу экзорциста. Договор… А этого ли демон заслужил?       Мефисто хмыкает, глуша тёплые жалкие мерзкие мысли в хмельном напитке, и забивает горечь простотой, по-своячески укладывая руку на чужое бедро.       Чёрные когти мягко проходятся по вельветовой рясе, создавая едва слышный треск от текстуры, и в этот раз быстрее хочется забыться, лишь бы не ощущать тяжесть осевшей на узкие плечи ночи. Бокал с глухим стуком отставляется на котацу, и лёгкая ладонь оседает на щетинистой щеке, заставляя Широ немного повернуть голову. — Тогда закончи начатое. — Шепчет в чужие губы, обжигая спиртом, и целует излишне бережно, пока не поморщится, заметив собственную слабость в который раз за эту глупую ночь. И не сведёт брови к переносице, с жадностью углубив поцелуй.       Самаэль бросает детскую идиотию, накрывает ладонью чужой пах и сжимает.       Паладин довольно выдыхает, даёт волю рукам, тяжело дышит, прижимает к себе и лапает, псу подобясь от похоти, когда демон усаживается на его бёдра верхом и оголяет бледные плечи. Сегодня грубо. Грубо, пьяно и быстро. Так, как нравится Ему. Так, как было всегда, когда Он напьётся и ввалится по-свински в хоромы, чтобы грязно потрахаться, а после уйти и забыть этот вечер вместе со всеми прошлыми. Может, снимает стресс. Или сжигает мосты. Может, просто играется, а может, экспериментирует, добавляя разнообразия в половую жизнь, полную шлюх и сисек. Может быть, однажды Он изменится в лице. Может, захочет посидеть подольше, или быть чуть-чуть нежнее. Может, хоть в глаза посмотрит. Чтобы увидеть, как же он соскучился.

Почему ты приходишь ко мне, только когда ты пьян?

***

      Талия и плечи ужасно ноют, отдаваясь на сердце симфонией. На языке мерзкий привкус утраты и отвращения к самому себе. Субботние ночи вот уже который год звенят в острых ушах, когда хрупкое тело оставляют дожидаться рассвета в одиночестве на совершенно пустой постели. Под холодом белоснежных простыней и гуляющего сквозняка мысли вьются клубком, рвут у висков каждый мускул, заполняя воем всё и не оставляя ни единого шанса на хоть что-то похожее на эмоции. Иной раз даже моргание даётся с трудом, а радужка будто бы тяжелеет.       Это неправильно?.       Это глупо. Попросту глупо и действительно очень жалко. Так не должно быть. Риски всегда были чем-то сладким, даже если обращались катастрофой. Финал любой интриги, аферы, сделки — каждый, когда бы ни наступил, был ослепительно ярким, бурным, терпко-сладким или до смешного трагичным. Везде он был в выигрыше и ни о чём ни жалел, как бы ни убивались другие. Люди — жалкие и порочные. Люди — эгоисты и идиоты. Люди… Удивительные.       Удивительно разные.       Одни из них из столетия в столетие разочаровывают, втаптывая в грязь весь человеческий род всего лишь одной категорически паршивой жизнью, другие успевают даже удивлять голодного до зрелищ гостя, третьи же… Попросту ставят на место. Живут так, как они видят жизнь, борются до последнего вздоха ради себя и своих идеалов, ради просто животного желания отомстить всему миру и плюнуть его создателю в рожу. Просто так. Потому что смиряться с бытием не хочется.       Он жил так, будто плевать хотел, что есть в мире понятие «поражение». Он жил против него и без него вовсе. По-своему трактовал мир, по-своему его видел, говорил и действовал по-своему. Боролся против всех и никого, и своей борьбой спускал богов с Олимпа. А боги, сходя, смотрели и молчали. И долгими ночами думали.       Это неправильно.?..       Может, считать свои силы — неправильно? Желать могущества, страха и подчинения? Может то, чем они жили — глупость и просто пустая трата времени? И чем выше ты… Тем больнее падать.       Падать до уровня человека. Безупречно смелого, сильного духом, выносливого, уязвимого, сентиментального, жалкого существа, и лежать, прикрывая живот предплечьем. Как животное. Ощущать, как тревога и несправедливость срастаются в мерзкий ком, в тугой узел ужасного омерзения от простого лишь непринятия слабости, свойственной всем живым. Узел жалости, гнева и желания. От демоничесного желания обладать, подчинить, запугать, до человеческого «быть рядом». Любить. Класть голову на плечо и болтать, болтать ни о чём, и так вечность за вечностью. Может быть, в этом счастье? Может, когда-то будет. Если не будет страшно заговорить опять. Да, по-человечески страшно. Может, в следующую субботу, или в какую другую. Даже если ему плевать. Даже если будет смешно и глупо. Даже если смехом изничтожит в прах, найдя лазейку демонической натуры. Даже если…       Даже если люди… Всё-таки сильней.