Тоска

      Широ хмурится и невнятно ворчит, обрывая очередной такт бездарной и глупой осечкой. То ли оборот с носка, то ли просто в ногах запутался — чертыхается, гневно фыркая, и нехотя примыкает к партнёру снова, понуро опустив плечи и наморщив лоб. А демон смеётся. Беспечно и, кажется, даже искренне, когда молодой экзорцист, сутулясь, рвёт даже не начавшееся движение. — На лопатку, Фудзимото. Ни одна женщина не обрадуется, если так грубо возложить руку ей на талию, — чёрт лукавится, укладывая невесомую ладонь на плечо партнёра. — И не забудь об осанке! — довершает, вновь растворяясь в ритме.       Наступает, отпадает назад, поворот — теряется. Каблук бьётся о половицы, и каждый летящий шаг отбивает такт, окрашивая знойную февральскую ночь во что-то красочное и свободное, текучее и такое лёгкое. Мефистофель возводит чужую руку над собой, плавно кивает, отстраняется на шаг, отводит свободную руку и тут же возвращается к плечу, галантно передавая новый тур вальса в руки незадачливого кавалера. А тот, едва ли не ошалев, нервно и рвано вальсирует, то оглядываясь, то опуская взор в пол, оценивая каждый шаг. Почти скалится, наступив другу на мысок уже четвёртый раз за этот битый час, хмыкает. Сложно. Глупо, бессмысленно и сложно.       Вместе-врозь, оборот, пируэт и па — демону словно струится под ноги музыка, отправляя в зачарованный, страстный вальс. Расправлены плечи, осанка бесподобна, ход строг, красив, певуч. Безмерно аккуратен и дьявольски фальшив. Уста искажены притворческой улыбкой, взгляд не отводит ни на миг, словно учуяв превосходство, хвастает в каждом шаге, по-хищнически упиваясь и безмолвно забавляясь неуклюжестью партнёра. А тот, мельтеша, суетливо повторяет шаг, сжимая чужую руку чуть ли не до хруста, нервы возводя в привычную грубую злобу, матерясь через каждый тур. Сначала громко, после — тише, затем и еле слышно. Морщины во лбу разглаживаются, он отпускает нервы в танец, моментом позже наступает сам — вальсирует и кружит, вызывая у напарника сопернический смешок, особенный азарт, пока вспыхивает новыми красками завывающий этюд, пока льётся плавная лирика волшебного и чарующего Венского диалекта, пока чужое сердце, такое желанное, такое хрупкое, будто бы вальсирует вместе с ними, отбивая точно тот же такт.       Широ подхватывает жгучее безумие и свободу ласкового танца, плечи гордо расправляются, он, будто бы в бою, гонится за превосходством, сливаясь в плавных движениях с хитрым адским плутом, а тот смеётся с гордостью, но не с гордыней. И веселится, словно на балу, словно снова очутился в той эпохе и вдохнул жизнь ужасно трудных лет в безупречно красивый танец. Ликует музыка, ликует сердце, ум ликует и голова, как в новом пируэте, кругом. И грубая хватка ослабевает. Ослабевает громкий нрав, и экзорцист, поддавшись плавной красоте, ей будто бы пьянеет. И в новом столкновенье тел, под завершение немецкого вокала, прижавшись ближе, невзначай целует. Уверенно, но совсем кратко и слишком уж неожиданно. Сердце бешено стучит, но оба танцора в тот же момент замирают, так и оставив такт недовершённым, и только лишь тяжело дышат, чуть приоткрыв рты.       Фудзимото смотрит исподлобья, с опаской, словно на врага, и тяжело, с одышкой, сглатывает, не проронив ни слова. С Мефисто спадает довольная ухмылка, и он, пусть на мгновение, меняется в лице, старается держать во взгляде трезвость, хоть частое моргание и выдаёт — растерян. Конечно же, самую малость. И вскоре с тихим победным выдохом лик демона озаряется новым азартом, уголки губ поднимаются в улыбке, и он спускает лёгкий, безмятежный смешок, на молчание молчаньем отвечая. Обдумывает с момент, чуть голову вбок склонив, ласкает тёплым взором черты лица, приценивается и изучает, словно диковинную добычу. А после — опускает плечи, с чужого возведя ладонь к щетинистой щеке, и отвечает долгим, нежным поцелуем. Музыка меркнет, подводя к завершению скромный бал на двоих, оборванный прямо перед искусным поклоном. Гордо выставленные руки сгибаются, и новоявленные любовники переплетают пальцы, по завершению поцелуя в той же блаженной усталости прикладываясь друг к другу лбами. И как оно всегда и было — один улыбается, глупо или самодовольно, а другой хмурится, но глаз оторвать не может. И завороженно, будто в темпе вальса, разглядывает учителя. Ужасно надменного, самовлюблённого, пафосного и сложного. И каждый друг для друга — диковинная картина. В совершенно иной палитре, с совершенно другим настроем, но всё равно искусство. Их собственное искусство.       Широ теряется. Теряется в моменте, в тепле, покое, счастье. И смотрит будто с сожалением, тревогой и тоской, проводит мозолистыми пальцами по бледной коже, гладит скулу с особым трепетом, но будто борется с собой, очерчивая взором желанные тонкие губы. Слишком просто и слишком неправильно. Слишком иронически-смешно для демона и чересчур гадко для экзорциста.       Он ненавидит. Ненавидит Мефистофеля до глубины души за то, каков он есть: раздражающий, надменный и двуличный. Но никогда не сможет ненавидеть его так сильно, как ненавидит себя за то, что так безрассудно и бесповоротно влюблён.