Житель маленького ада.

В тот день Глеб наслаждался ничегонеделанием – он обожал это занятие и мог предаваться ему вечно. Глеб сладко растянулся на диване и с наслаждением втыкал в планшет, путешествуя по соцсетям. По официальной версии Глеб потерял ключи от инстаграмм и сейчас обитал лишь на официальном аккаунте матрицы инсты, однако, всё был не так просто. Примерно через месяц после последнего ностальгического концерта на аккаунте Глеба в инстаграмм появилось последнее сообщение, говорящее, что сегодня Глеб будет другим, после чего внешняя активность аккаунта стала нулевой – от него не было постов, переписки, этот аккаунт не читал сообщения в директ, не ставил лайки, он не реагировал ни на что. Однако не всё было так просто – Глеб иногда заходил в свой аккаунт и ходил по интересующим его пользователям и тэгам, оставаясь совершенно невидимым. Вот и нынче он мирно серфил по просторам сети и тихо посмеивался тому, что его никто не видит. Шок, страх и боль окатили его внезапно и полностью. Даже сознание ещё не успело сформировать образ случившегося, как тело отреагировало. Участившийся пульс намекал о том, что сердце скоро взлетит, липкий холодный пот покрыл тело испариной, а воздуха в комнате стало внезапно слишком мало. В сети появились первые сообщения о крушении военно-транспортного самолета, летящего в Сирию. Но самым страшным было то, что там летели артисты. Глебу было жаль погибших людей, их родственников, но это позднее, потому что его сознанием завладела только одна мысль: «был ли ОН там?». Вадиму было мало ездить выступать в ЛДНР, он по своей инициативе начал летать с выступлениями и в Сирию. И вот этот выбор брата Глеб не мог понять вообще никак. Для Глеба, считающего, что Россия ввязалась в Сирии в чужую войну, было непонятно, зачем ездить на эту передовую. Зачем именно Вадиму? Какой боевой дух и для чего поднимать? Вадим беспокоился о солдатах, но почему не беспокоился о себе. А война была не шуточная, убить могли вполне по-настоящему. Неужели Вадиму душевный настрой солдат важнее, чем нервы близких людей? От мамы свои поездки он, скорее всего, скрывает, ну а Глеб? Или он считает, что, подав в суд, Глеб перестал быть его братом? Перестал за него переживать? А дочь? А жена? А группа Вадима? Ведь музыканты всегда ездят вместе с ним, не отказывается никто, хоть их и не заставляют. Ну а если он поедет один, то и музыканты будут переживать, ведь они потеряют близкого человека и работу. Неужели Вадим так жесток, что ставит свои интересы выше интересов других? Глеб не мог всё это принять и каждый раз внутренне сжимался, если слышал, что Вадим полетел на какую-то передовую. Но самым страшным было то, что этот отбитый музыкант гонял по передовым, никого не ставя в известность, по своему желанию, внезапно и непредсказуемо. О некоторых поездках становилось известно только после его возвращений, а о некоторых, как подозревал Глеб, не говорили широкой общественности никогда. И вот на фоне всех этих регулярных поездок разбившийся самолёт. Перед внутренним взором Глеба пролетела вся его жизнь, неотделимой частью которой был Вадим, и Глеб понял, что он умирает, внутренне он уже бьется в агонии. Жалкий голосок здравого смысла пытался пробиться сквозь этот ужас и сказать, что надо сначала узнать, кто был там, но услужливое сознание уже давно дорисовало недостающие куски картины, показав кадры Вадима, идущего по аэродрому и садящегося в самолет. Где-то на краю действительности надрывался телефон, но Глеб его не воспринимал, сконцентрировавшись на абстрактной точке на стене, он впал в ступор. Глеб подтянул колени руками к себе и медленно упал на бок, сжавшись комочком, пытаясь скрыться от всех, он уже был не в состоянии думать и осознавать. Но телефон всё же сделал своё дело. Исподволь, настырно, но он продрался через шок Глеба и вытолкал в реальность. Глеб сполз с дивана и на ощупь отыскал на полу телефон, не глядя, взял трубку и нажал вызов -Да – сухой, шелестящий голос Глеба больше походил на шёпот мертвеца, чем на слова живого человека. -Ты почему трубку не берёшь? – возбуждённый, но совсем не мрачный голос Аркадина хлестнул по ушам Глеба. -Не ори, чего надо? -По голосу слышу, что ты уже в курсе, но курсе всего? -Валера, отстань. Я ничего не хочу знать. Ясно? – вдруг рявкнул Глеб, сорвавшись на последнем слове. -Ясно, только одно уточнение – его там не было, так и знал, что ты не станешь подробности ждать и доду... -Повтори – прервал его Глеб – не трещи, а просто повтори. -Его. Там. Не было – почти по слогам повторил Валера. -Откуда знаешь? -Парни с его техниками связались, он до конца года и не планировал никуда лететь. Ты сам как? – настороженно поинтересовался Валера. -Лучше всех – холодно ответил Глеб. После этого Глеб, даже не удосужившись отключить вызов, размахнулся и метнул телефон в противоположную стену. Треск разбитого телефона и шорох падающих частей были аккомпанементом истеричного крика -Ненавижу! Как же я тебя ненавижу! Весь остаток дня Глеб просто пил, пытаясь собрать сам себя. Проснулся Глеб в отвратительном состоянии, но виной тому было не похмелье, а пережитый вчера стресс – голова болела, сердце дрожало в груди, тело было словно ватное, а мысли не хотели возвращаться в голову. Глеб решил позвонить Вадиму и высказать ему всё за вчерашнее, но вспомнил, что телефон вчерашний день уж точно не пережил. После недолгих поисков в запчастях остатков телефона, Глеб выудил квадратик сим-карты, накинул куртку, и прямо в домашних штанах поплёлся в ближайший магазин покупать телефон. Глеб выбрал недорогой почти примитивный телефон, понимая, что находится в таком состоянии, что новое приобретение вряд ли долго протянет. Оплачивая покупку Глеб почему-то вспомнил, что Вадик любит айфоны и злорадно ухмыльнулся, обозвав брата буржуем и порадовавшись, что и тут они на противоположных сторонах. Продавец, сразу узнавший Самойлова, попытался начать приставать с автографом, на что Глеб мрачно взглянул на него, положил телефон без упаковки в карман, взял со стола ручку и оставил росчерк на паспорте аппарата. После этого он толкнул бумаги в сторону продавца и вышел из магазина. Глеб прошёл пару десятков метров вдоль магазина и свернул в небольшой проулок, где прислонился к стене. Декабрьский холод уже запустил свои пальцы под полы незастёгнутой куртки, давая понять, что Глеб пока жив, хоть и сходит с ума. Самойлов достал телефон и озябшими пальцами стал открывать крышку, которая отказывалась выходить из пазов, но всё же у него получилось. Симка встала в положенное место, щелчок крышки, нажатие на кнопку и телефон начал просыпаться для работы. Во время возни с аппаратом пальцы окончательно онемели от холода, но идти никуда не хотелось, после вчерашнего стресса всё потеряло смысл, так как Глеб слишком осязаемо почувствовал всю хрупкость бытия. Нужный номер был забит в память симки, но Глеб помнил наизусть эти заветные одиннадцать цифр. Странно, но свой номер он так и не запомнил, а номер брата мог назвать всегда. Сперва Глеб хотел позвонить, но понял, что не сможет ничего сказать, кроме того, что переживает, что не хочет никуда отпускать, но это было глупо, ведь если Вадик решил, то переубедить его невозможно. Поэтому Глеб решил отправить только сообщение. Буквы набирались тяжело, озябшие пальцы так и норовили сместиться по сенсорному экрану, выводя полную белиберду, услужливо предлагаемую автозаменой. И вот, текст почти набран: «ты должен был быть там» - как скользкий телефон выскользнул из онемевших пальцев и упал вниз. Аппарат чудом зацепился за полу куртки и не упал на стылый асфальт, иначе повторил бы судьбу предшественника. Глеб поймал беглеца, но было поздно – сообщение уже улетело, поэтому ему вдогонку полетело новое с одиноким знаком вопроса. Глеб обреченно посмотрел на экран телефона, в котором мелькнули два служебных сообщения, что СМС были доставлены адресату, тяжело вздохнул и положил телефон в карман. Ответ он и не ждал. Пронизывающий ветер уже пощипывал тело через свитер, и, если Глеб не хотел встретить новый год с пневмонией, следовало застегнуться или пойти домой – Глеб выбрал второе. Почти на подходе к дому Глеба из задумчивости вывела надоедливая трель, он только сейчас понял, что это звонок его нового телефона. Машинальное нажатие на вызов и в ухо влетел знакомый голос: -Глеб, я тебе вчера звонил, ты где был? -Телефон разрядился – Глеб всё утро представлял, как выскажет всё, что накопилось этому мерзавцу, как заставит его почувствовать всё, что он пережил вчера, но даже этот звонок не смог вернуть его к жизни, что-то в нём вчера умерло. -Глебка, родной, я сейчас получил твои сообщения, я не планировал вчера лететь. Слышишь? Я не хотел лететь этим рейсом! -Какая теперь разница? Ты полетишь другим. Всё может повториться. -Глеб, да очнись ты! Случиться может всё и везде, даже при езде на машине. -Ты понимаешь, что я испытал вчера? -Но это же неправда, меня там не было, но там были другие люди. Там погибли реальные люди, а не мнимые фантазии, вот их родственникам сейчас больно. Да перестань ты уже хоронить меня – начал заводиться Вадим, который находился после вчерашнего тоже в полном раздрае, но только из-за настоящей гибели тех людей, которых он знал, с которыми общался, с которыми летал, с которыми должен был лететь в следующий раз. -Вадик, я понимаю, я переживал по ошибке, но боль я испытал настоящую. Глеб осторожно нажал отбой, выключил телефон и поднялся в квартиру. В последующие дни Глеб почти возненавидел соцсети. В оф матрицы набежала куча народа, кто-то интересовался подробностями, кто-то имел смелость прислать пожелания, что хорошо бы в списке летевших был Вадик. Глеб смотрел на эту вакханалию злорадства, и не мог понять, как можно желать смерти другому человеку. Такой реальной смерти реальному человеку. Такому, которого они не знают, ведь изображение на экране, или прыгающий на сцене человечек – это не настоящий человек со всеми его особенностями и заморочками, а только образ. Но ещё больше его поражало, как можно присылать эти пожелания его семье. Несмотря на множество эпитетов и прочих приятностей, которыми обменялись братья с начала их ссоры в публичном пространстве, и ещё большее множество, вылившееся при личных встречах, Глеб продолжал считать Вадика своим любимым единственным братом. Он помнил их детство, их юность, первые репетиции агаты. Он помнил их прошлое, и вот это самое прошлое кто-то хочет убить себе в угоду? А ещё страшнее, его хотят убить в угоду ему? Что-то сломалось в этом мире. Глеб старался держать себя в руках, не срывался, а лишь сдержанно отвечал самым активным вопросами, понимают ли они в полной мере, что пишут, и не являются ли ёбнутыми. Модераторы работали медленно, и сообщения подолгу оставались висеть на страничке, но Глебу уже и это было безразлично, он убедился, что был прав в характеристике сошедшего с ума, морально убитого мира. Это осознание помогло в будущем Глебу даже подружиться с некоторыми писавшими. Странный ломаный мир с такими же людьми, что ещё можно ожидать от них, только принимать их такими, как есть. В порыве приступа ненависти к Вадиму, который в угоду своим желаниям не замечает мучения близких, Глеб запустил новый иск о неполученном гонораре за ностальгические. Зима пролетела быстро. Глеб начал приходить в себя, но прошлое влетело к нему в совершенно неожиданном разговоре. В самом начале марта к Глебу в гости забежал его давний приятель Антон. Обычный трёп ни о чём внезапно перешёл в неожиданное русло. -У нас на благотворительном концерте несколько выступающих сорвалось, и Вадим в их числе. Жаль, мы уже подбили программу, а тут перенос. -Я тебя прослушал, ты о чём? – Глеб отвернулся от окна, в которое только что смотрел. -Я говорю, что мы организовали благотворительный концерт, и он же вечер памяти погибшим в Сочи, ну, помнишь… -Да помню, давай дальше – раздражённо отмахнулся Глеб. -У нас из-за площадки перенесли дату, поэтому несколько участников отвалились, и твой брательник среди них – пояснил Антон, прихлебывая пиво из банки. -А… слушай, а давай я выступлю? У меня и песни подходящие есть – задумался Глеб, покусывая подушечку большого пальца. -Глеб, но это же не политическое мероприятие, это не митинг, там с лозунгами нельзя, поэтому и состав совершенно разношёрстный, да и ты в таких вещах не участвуешь почти. -Да понял я – махнул рукой Глеб – я хочу именно тут спеть. Именно по этому поводу. -Зачем? Я только за, но необычно. -И не надо никому знать – это моё дело. Значит, я участвую? – мыслями Глеб уже унёсся далеко. -Конечно, я буду только рад. И вот наступил день выступления. Ещё за сутки до него Глеб понял, что не в состоянии просто выйти на сцену с таким посылом. Для него и так в последнее время опьянение стало нормой, но в этот день всё было только хуже. Он будто снова вернулся в тот декабрь, когда умер, будто снова проживал тот шоковый удар. У Глеба даже проскальзывали трусливые мысли отказаться, сбежать, не выходить, но он понимал, что это нужно в первую очередь ему, что иначе этот ужас, поселившийся в нём так и останется. Однако Глеб нашёл силы справиться, он даже опубликовал пространный пост о том, что людей посылают лететь на неисправном самолёте, что вся техника не рабочая, что цели, преследуемые государством, не стоят жизни людей и бессмысленности всего, а в голове у него так и билась мысль: «а если бы там был Вадик?» Перед концертом у Глеба взяли небольшое интервью, где он практически спалился, проболтавшись, что он даже не в курсе того, что за человек, которому, собственно, посвящено всё действо. В его словах промелькнула очень многоговорящая фраза: «мне сказали, что она помогала детям, в благотворительности участвовала» - это было полное признание того, что цель его была совсем другой. Само выступление Глеб одолел только силой воли. Он переделал слова «Мы будем жить», посвящая её трагедии, он рвал себе душу на каждой новой песне, на каждом новом слове. Он снова и снова переживал тот день, пытаясь осознать, что это прошло, это не с ним, но эта трагедия с другими людьми, которые не получили тот телефонный звонок. Глеб переделал ещё одну песню: в пронзительно исполненной «под огнём» он вместо «застрелиться» спел «отстрелиться», словно рассказывал не про людей, а про две спасательные шлюпки, которые отстреливались от корабля и улетали в неизведанные бездны. Всё выступление было пронизано болью и страданием, Глеб снова умирал на сцене, чтоб продолжить жить дальше, жить вопреки всем бедам и со стремлением к лучшему.