что теперь между нами

Света Выходим из подъезда, ты останавливаешься возле чёрной иномарки, прикуриваешь сигарету и, выпуская дым тонкой струёй, выжидающе смотришь. — Твоя? — Ага, — довольно улыбаешься — как маленький ребёнок, ей-богу — Поздравляю. — Решила сделать себе подарок на день рождения, — гордо заявляешь и хлопаешь ладонью по капоту. — Резонно, — поспешно забираюсь в салон, чтобы скрыть захлестнувшее меня чувство обиды. Выбрасываешь недокуренную сигарету и садишься следом. Заводишь машину и уже собираешься трогаться с места, но, положив голову на руль, устало выдыхаешь. — Свет, я понимаю, что тебе было сложно. Я хочу, чтобы ты сама всего добилась, без моих подачек. — Какое благородство! — демонстративно отворачиваюсь к окну. Не то чтобы я завидую твоему благополучию, просто когда-то мы мечтали прийти к этому вместе. А теперь непривычно наблюдать за тем, как ты вполне себе счастлива без меня. Несмело касаешься моей руки и, чувствуя, что я не сопротивляюсь, крепко сжимаешь. — Я серьёзно. Чтобы потом у меня не было ни малейшей возможности примазаться к твоему успеху. — Ты и на такое способна? — разворачиваюсь к тебе всем корпусом и удивленно хлопаю глазами. — Я когда зла на тебя, сама себя боюсь. И одновременно взрываемся от смеха. Категорически отказываешься от прогулки по центру, оправдываясь тем, что устала от городской суеты и предлагаешь отправиться на залив. Но я, естественно, догадываюсь, в чем дело — опасаешься, что нас застукают вместе. Просишь меня включить радио, я щелкаю по кнопкам, пытаясь поймать нужную волну, и замираю, когда слышу «31 весну». — Ты хоть иногда вспоминаешь наши выступления? — Я и не забывала, — отвечаешь, не задумываясь, внимательно следя за дорогой, — Но не жалею, и меня устраивает текущее положение вещей. Когда звучит моя знаменитая скрипичная партия, я не выдерживаю и переключаю. — Свет, ну ты реально собиралась до конца жизни пиликать на скрипке и подпевать мне? — Вот как это теперь называется! До определённого момента тебя всё устраивало. — Ты классно играешь на скрипке, классно поёшь, у тебя клёвые песни, клёвая группа. Переверни уже эту снайперскую страницу, живи настоящим. — Пиздец, как у тебя всё просто, Арбенина, — начинаю закипать не на шутку от того, как ты беспощадно бьёшь по больному. — Запомни мои слова. Возможно, ты слышишь это в первый и последний раз. И пойми уже наконец, у меня тоже не все так безоблачно и радужно, как кажется со стороны. Свернув с шоссе, осторожно движемся по грунтовой дороге, и ты начинаешь жадно вглядываться в открывающийся сквозь сосны вид на залив. А я не свожу с тебя глаз, когда ты, прикусив губу, сосредоточенно паркуешься, напрягая шею так, что выделяются мышцы и пульсирует набухшая венка. Память услужливо подкидывает воспоминания минувшей ночи, где ты в самых откровенных позах без капли стеснения отдавалась мне. Не жалеет она ни о чем! Журналистам будешь вешать лапшу на уши сколько угодно, но не мне! — Пойдём. Финский ждёт нас, — поворачиваешься в мою сторону и ловишь мой откровенный взгляд. Опускаю руку на твоё бедро и медленно скольжу выше, — Подождёт, а я не могу больше. Не разрывая зрительного контакта, максимально отодвигаешь и откидываешь водительское сиденье. — Иди ко мне, — тянешь меня, поддерживая за талию, и помогаешь перебраться на свои колени. Едва оседлав бедра, набрасываюсь на тебя, терзая губы, и ты тут же впускаешь мой язык и стонешь сквозь поцелуй, жадно проводишь ладонями по спине, а со мной случается настоящее безумие — хочу тебя всю и сразу. И эти податливые губы, и торчащие твёрдые соски, выступающие сквозь футболку, и горячую шею. Желание почти переходит в боль от твоей готовности отвечать на всё, что бы я ни делала. Соскальзываю к шее, и ты послушно откидываешь голову назад, накрываю ладонью грудь, и ты со стоном выгибаешься. — Это на тебя так Финский действует или моя новая машина? — хрипишь, запуская пальцы в мои волосы. — Мимо, — снова затыкаю твой рот поцелуем и начинаю поспешно дрожащей рукой расстегивать на тебе джинсы, но ни черта не получается. С сожалением отстраняюсь и неуклюже, задевая головой крышу автомобиля, пытаюсь приспустить их немного, чтобы обеспечить доступ к самому желанному. Замечаю на тебе свои трусы, и удивленно приподняв брови, улыбаюсь. — Ну, ты же не жадина? — отвечаешь, заметив мою реакцию. Поднимаюсь выше и полностью одетая накрываю тебя своим телом, придавливая к спинке сиденья, сжимая ягодицы. — Жадина, — выдыхаю в губы. Просунув руку между нами, начинаю гладить влажную плоть, размазывая смазку, но намеренно обходя уязвимые точки, — Особенно когда касается этого. Когда ты начинаешь ёрзать подо мной и скулить, я резко врываюсь и ловлю губами сдавленный стон. — Не сдерживайся, — настаиваю и внимательно слежу за реакцией, изнуряя тебя рваными движениями, под которые ты никак не можешь подстроиться. Другой рукой задираю футболку и поочерёдно начинаю терзать каменные соски — губами, зубами, языком, периодически поднимая на тебя взгляд. По выражению лица, по тому как ты сжимаешь пальцами мои плечи, понимаю что ты на грани и намеренно сбиваю темп. — Зараза, — шипишь и, обхватив руками мою голову, тянешь выше, сразу же впиваясь в мои губы жёстким поцелуем, а я продолжаю изводить тебя, периодически совсем останавливаясь и полностью вынимая пальцы. Открываешь глаза и жалобно стонешь. — Не могу больше…дай мне кончить. Я добавляю третий палец и взвинчиваю темп, входя во всю длину, а ты поддаёшься навстречу, впуская еще глубже. Уже через минуту я чувствую как пульсирует твоя плоть, ты содрогаешься, еще раз и ещё, и мне куда-то в мозг, в сердце, в солнечное сплетение раздается глухой стон. Произносишь что-то невнятное, среди которого удается разобрать «охуеть», а меня жестко кроет от перевозбуждения. Вижу, что ты ещё долго будешь приходить в себя, поэтому быстро перекидываю ногу через твоё бедро и даже сквозь брюки при помощи нескольких жестких точных движений догоняю тебя и взрываюсь. Прижимаюсь лицом к влажной шее, чувствую, как на затылок ложится твоя ладонь, и едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься и не начать умолять тебя вернуться — в наш город, в наш дом… — Блин, я тоже хотела, — бубнишь, словно обиженный ребёнок, у которого отобрали конфету. Сползаю с тебя и открываю дверь — душно. Вываливаюсь из машины перед этим небрежно бросив: — Штаны подтяни, а то простудишь стратегически важный объект. И широко улыбаюсь, слыша за спиной недовольное ворчание. Только сейчас замечаю какие сегодня невероятно низкие тяжелые облака, и небо нависает над заливом так, словно вот-вот упадёт. Стою на берегу, вглядываясь в бесконечную водную гладь, ускользающую за горизонт, и в тысячный раз благодарю Бога, что родилась в Петербурге. Вокруг тишина, нарушаемая лишь плеском набегающих волн и пронзительным криком чаек. Нащупываю в кармане ветровки кольцо — то самое, обручальное, которое надела тебе на палец, будучи на грани смерти, и которым ты швырнула в меня тогда в кафе. В последнее время оно всегда со мной. И думаю, может, ты погорячилась в тот день, и всё-таки стоит вернуть его хозяйке. Вздрагиваю, когда ты обнимаешь меня со спины и крепко прижимаешь к себе. Положив голову мне на плечо, задумчиво смотришь вдаль. Как же важно сейчас знать, что творится у тебя в голове. Ну и что, что ты хочешь меня и каждый раз отдаёшься как в последний. Хотеть — не значит нуждаться. А ты всё также молчишь, и я не могу вымолвить ни слова. Между нами бездна недосказанности, множество событий и вопросов… — Спрашивай, — словно читая мои мысли, вдруг выдаешь ты. — В смысле? — вылетает у меня на автомате от неожиданности. — Ну ты же хочешь меня о чем-то спросить, я чувствую. — А ты бы просто молча свалила, да? — разворачиваюсь к тебе лицом, ты по-прежнему не расцепляешь руки на моей талии, — Я просто не понимаю к чему всё это? Ты же ещё утром хотела уехать. — Хотела, — отворачиваешься и смотришь куда-то в сторону. — Зачем вернулась? Неохотно отстраняешься от меня и достаёшь из кармана сигареты. — А не надо было? — Дин, давай спокойно выясним всё — здесь и сейчас, и перестанем друг друга обнадеживать, — забираю из твоих рук сигарету и жадно затягиваюсь. — Поехали со мной. — Ты сейчас это придумала? — Нет, блять, не сейчас! Я ещё тогда просила тебя уехать со мной! — А я тебе ещё тогда ответила, что никогда этого не будет. Я никогда не уеду из Питера. Начинаешь нервно рыскать по карманам, достаёшь какие-то таблетки, быстро закидываешь в рот несколько штук и игнорируешь мой вопросительный взгляд. — Что ты принимаешь? — делаю последнюю затяжку и выбрасываю окурок. — Ничего особенного, не бери в голову, — упорно не смотришь в глаза. — Родная, — пытаюсь взять тебя за руку и обратить на себя твое внимание, но ты резко одергиваешь. — Свет, не лезь туда, куда не просят. — Ну, определи мне границы, куда можно лезть, куда нет, что меня касается, а что нет. Ты наконец поднимаешь голову, и я пугаюсь твоего взгляда, в котором помимо злости отражается какой-то внутренний надлом. Словно и не было той Динки пятью минутами ранее. Эта резкая перемена настроения, чрезмерная агрессия и нервозность наталкивают меня на страшные мысли, но я старательно гоню их прочь. — Не начинай, а! — Ты же свалишь сегодня в Москву и черт знает когда вернёшься! И вернёшься ли вообще?! — Так у тебя же все заебись! Я только за порог, и ты тут же прыгнешь в койку к своей благоверной. Не помня себя от злости, замахиваюсь и яростно отвешиваю тебе звонкую пощёчину. И замираю в ожидании. — Может, хватит меня пиздить! — резко толкаешь в плечо, что я едва удерживаю себя на ногах, — Я не твоя собственность! — Пошла нахуй, Арбенина! — смахиваю с лица неконтролируемо льющиеся слезы и, развернувшись, быстрым шагом иду к машине, чтобы забрать телефон и свалить уже подальше от тебя. — Света! Не оборачиваюсь. Не хочу больше ничего слышать. Довольно. Да стой ты! — хватаешь меня за запястье, я пытаюсь вырваться, нанося тебе многочисленные удары другой рукой, а ты даже не пытаешься увернуться, прижимаешь к себе все ближе и ближе, что я даже пошевелиться не могу в твоих объятиях. Чувствую, как гулко бьётся сердце — твоё, моё или в унисон? — Дай мне время, не дави на меня. Давай не будем ворошить прошлое и торопить события, — отрывисто шепчешь, прижавшись губами к моей мокрой от слёз щеке.