что теперь между нами

Света Аэропорт встречает нас многоголосием, толкотней и привычной суетой. Ненавижу самолёты, да что уж там — до смерти боюсь летать. Но с тобой путешествовать по небу всегда было проще. Даже в последние месяцы перед распадом группы, даже во время длительного и изматывающего нас обеих молчания, ты всегда брала меня за руку и позволяла прижиматься к себе. Но стоило самолёту коснуться посадочной полосы, как между нами вновь возникала непреодолимая пропасть отчуждения. Благо сейчас рядом со мной Валерка, и как маленькую ведёт меня за руку, иначе я бы уже уселась посреди аэропорта и разревелась. Позади — сумасшедшая бессонная ночь, впереди — двухчасовой акустический концерт. В кармане — обратный билет на ночной рейс. Шесть часов, и я снова буду рядом. Ты только держись там, родная. Помню, как буквально отрывала твои руки от себя, пытаясь объяснить, что нет у меня такой финансовой возможности, как у тебя — позволить себе двухнедельный отпуск. Успокаивает только одно — ты в безопасном месте, а рядом с тобой человек, который в состоянии оказать медицинскую помощь. На чек не успеваем — на ходу проверяем исправность оборудования. Перед самым выходом на сцену созваниваюсь с бывшим одногруппником. Говорит, что прокапал тебя, и ты вырубилась. Помню твои лихорадочно-испуганные глаза, когда мы с Лешкой приковывали тебя к кровати, иначе было невозможно поставить капельницу. Обещаю — всю следующую неделю не отойду от тебя ни на шаг. Достаю из рюкзака фляжку и делаю несколько обжигающих глотков и буквально спустя пару минут чувствую легкое головокружение. Клуб заполнен до отказа, публика встречает нас оглушительным гулом и бурными аплодисментами. Привычно клею к губам беззаботно-искреннюю улыбку и старательно играю непринужденность. В каком бы разобранном состоянии я ни была, стоит мне только появиться на сцене — моментально заряжаюсь энергией от зрителей, и именно благодаря этому все ещё жива. Несмотря на то, что мне все-таки удаётся сконцентрироваться на концерте — то и дело эмоции захлестывают. Сегодня каждая строчка проживается особенно больно и осознанно. — А эту песню я посвящаю своему другу, которому сейчас очень не просто, — допиваю остатки виски и готовлюсь к исполнению финальной композиции. «Я люблю тебя, слышишь! Я люблю тебя, видишь!» На последнем куплете уже не слышу ни притихший зал, ни музыку, ни собственный голос. Валера первый прекращает играть и, видя моё неадекватное состояние, уводит меня со сцены.

***

Эту квартиру на окраине города нам нашёл Тхай и высказал мне всё, что думает по этому поводу — и то, что я круглая дура, и что пожалею об этом еще тысячу раз. В ней всего одна комната, санузел и кухня. Главное условие — решётки на окнах и отсутствие ремонта. Из аэропорта добираюсь на такси, когда уже светает. Бесшумно разуваюсь в коридоре и облегчённо выдыхаю, видя задремавшего прямо на стуле Лешку — слава Богу все живы. Сунув ему в карман приличную сумму, прошу запереть нас снаружи и быть на связи двадцать четыре часа в сутки. Либо мы обе тут сдохнем, либо выберемся только после того, как ты придёшь в себя. Из размышлений меня вырывает протяжный стон, и я поспешно возвращаюсь в комнату. Лицо твоё покрыто испариной, зрачки до предела расширены, и мне становится страшно от колющего незнания — что делать, чем помочь, как успокоить. Нащупываю пульс — слишком учащенный. Ты с трудом фокусируешь на мне взгляд и что-то отрывисто шепчешь. — Вернулась? — удаётся мне разобрать. — Ну, конечно, родная, — начинаю развязывать тугой узел, чтобы освободить твои ноги, затем то же самое проделываю с руками. Ты на удивление спокойно реагируешь, а я активно растираю твои покрасневшие запястья. — Как себя чувствуешь? Помогаю тебе присесть на край кровати и прежде чем успеваю среагировать, стремительный удар приходится прямиком по моему лицу, отдающий подозрительным хрустом. Хватаюсь за нос и вижу, как по руке течёт кровь. — Натрахалась? — твой яростно-звонкий голос взрывается в голове жгучей болью. Опрокидываешь меня на пол и нависаешь сверху. Снова замахиваешься, но на этот раз я успеваю увернуться. И откуда столько сил вдруг взялось, еще минуту назад лежала, изображая умирающего лебедя. Перехватываю твои руки и, захлебываясь кровью, пытаюсь выбраться из-под тебя. Наконец мне удается скинуть с себя твою тушку и, навалившись сверху, придавить лицом к полу. — Дин, успокойся, пожалуйста! — напрасно пытаюсь достучаться до тебя — как заведенная брыкаешься и, упираясь на руки, пытаешься подняться на ноги вместе со мной. — Отъебись от меня! Благо соседи — алкаши, и вряд ли кто станет с нами связываться, так что можешь орать до посинения. Поднимаешься на колени и пытаешься разжать мою руку вокруг своей шеи. Понимаю, что мне тебя не удержать, поэтому сдаюсь и отползаю к стене. Вытираю стекающую с подбородка кровь и жду продолжения спектакля. Только больно, блять, по-настоящему. Вылетаешь в коридор, кричишь и ломишься в дверь, а я, обхватив руками голову, пытаюсь подавить в себе нарастающую панику. — Ключи давай! Я сдохну сейчас! — Что-то ты не похожа на умирающего человека, — черти дёргают меня за язык, а внутри становится выжигающе-больно, потому что нет сейчас той родной Динки — смотришь на меня с откровенной ненавистью, и в потемневших до черноты глазах пляшут разгневанные демоны. Следующие полчаса кажутся мне сущим адом. В меня летит всё, что попадается тебе под руку — умудряешься за считанные минуты перевернуть квартиру вверх дном в поисках ключей. Не сопротивляясь, позволяю тебе обыскать свои карманы, выслушивая при этом, какая я блядь, сволочь и последняя сука. Мой мобильный телефон остаётся нетронутым благодаря тому, что тебя вдруг накрывает внезапный приступ тошноты. Едва успеваешь доползти до коридора, где тебя несколько раз выворачивает наизнанку. Помогаю тебе добраться до ванной, а сама иду мыть пол. Неплохо бы обработать разбухший нос, надеюсь, что хотя бы кость цела. Заглядываю к тебе — стоишь на коленях, склонившись над унитазом. Взгляд цепляется за бледное измученное лицо — казалось бы, забытая в этом сумасшествии нежность вдруг больно жалит в самое сердце. Помогаю умыться, пытаюсь увести в спальню, но ты снова сгибаешься от очередного спазма. Дальнейшие события происходят словно в тумане. Пытаюсь напоить тебя водой, но первая бутылка летит в стену. С третьей попытки мне удается разжать твою челюсть и влить в тебя пару глотков. Через пару часов ты уже не сопротивляешься, и обессиленно прижимаешься ко мне. Эту ночь мы проводим в ванной, сидя на холодном полу, прислонившись спинами к стене. Синхронно просыпаемся от очередного твоего приступа и также быстро проваливаемся в сон после. И находясь на грани отчаяния, я вдруг осознаю с болезненной четкостью — все, что происходит за пределами этой комнаты, не имеет для меня никакого значения, лишь бы ты была рядом, дышала и так же доверчиво жалась к моему плечу. Пробуждаюсь от того, что тебя в буквальном смысле трясёт. Лежишь на полу, обхватив себя руками, голова - на моём бедре. Тяну тебя к себе, прижимая, закрывая руками, словно от чего-то желая оградить. Глажу по плечам, по спине и чувствую, как ты вся горишь. Не знаю, сколько прошло времени, но, кажется, уже утро. Ты находишься в полуобморочном состоянии и толком ничего не соображаешь. Ужас накатывает словно цунами, окуная в бездну неизвестности — уже начинаю жалеть, что слишком много на себя взяла. Опираясь на меня и с трудом перебирая ногами, добираешься до кровати и обессиленно падаешь. Звоню Лешке и слёзно умоляю привезти необходимое лекарство, догадываясь, что все самое страшное впереди. А пока жду помощи, то и дело смачиваю в холодной воде полотенце и протираю твое лицо. На третьи сутки ты уже не встаешь с постели, отказываешься от воды и без конца умоляешь меня облегчить твою участь. А когда тебя начинает скручивать от судорог, оголяю твое бедро и делаю укол с обезболивающим, которое судя по твоему состоянию не особо помогает. Глядя на полуобнаженное тело ужасаюсь тому, как ты похудела и какой у тебя безжизненно-серый оттенок кожи. Расхаживая по комнате, все пытаюсь вспомнить молитвы, но как обычно бывает в критические моменты, в голове столько всего, что невозможно сосредоточиться на чем-то одном. Зато отчетливо понимаю, что я больше ни дня не выдержу. Это просто невыносимо видеть, как твой самый близкий человек угасает на глазах и умоляет о помощи, и в то же время осознавать, что если уступить — все вернётся на круги своя. Проще сдохнуть самой! К утру температура спадает, и ты проваливаешься в глубокий сон. Боюсь уснуть — без конца бегаю курить на кухню. Становится невыносимо холодно от постоянного торчания у открытого окна. Ты так крепко спишь, что если прилягу рядом — вряд ли потревожу. Просто полежу немного, погреюсь — ты такая горячая.

***

Вздрагиваю от того, что случайно уснула и сразу же начинаю озираться по сторонам. Ты мирно лежишь рядом и внимательно смотришь на меня. — Пить, — просишь, едва шевеля потрескавшимися губами. Достаю из-под кровати бутылку с водой и помогаю тебе сделать пару глотков. — Отпустило? Пожимаешь плечами. — Такое чувство, словно меня продезинфицировали. Ничего не болит, ни одной мысли в голове. Даже непривычно как-то. Я вновь откидываюсь на подушку — зато моё тело ломит, словно по мне проехались катком. Выглянувшее из-за туч солнце заливает комнату ярким светом — кажется, впервые за эту неделю. Берешь мою руку, перебираешь пальцы, гладишь выступающие венки. — А где моё кольцо? — Там же, где и моё, — сама же вздрагиваю от невесть откуда взявшегося сарказма в собственном голосе. — Прости, — твое и без того бледное лицо теряет последние краски. — За что? — За то, что не выдержали. Закрываю глаза, прижимаюсь лицом к твоей шее, пахнущей потом, но меня это нисколько не смущает. От смертельной усталости, страха и осознания того, что мы за эти семь дней стали еще ближе, буквально срослись кожей — ком в горле. Чувствую, как и твоих демонов лихорадит тоже. — Свет? — Ммм? — А помнишь, ты спрашивала — что теперь между нами? И волны времени отбрасывают нас назад, в тот самый день, когда казалось, что всё ещё можно исправить. — Помню. Ты сказала… — Между. нами. всё. по-прежнему. Касаешься сухими губами моего виска — грудную клетку разрывает горячей распирающей болью. Та самая боль, которой хочется ещё.