что теперь между нами

Диана Сижу в тамбуре, на корточках. Курю, периодически смахивая слезы. В очередной раз убеждаюсь, что жизнь — та ещё сука! Идеальная ситуация, чтобы пожалеть себя от души, только легче от этого не становится. И чем больше километров нас разделяют — тем меньше мне хочется жить. До последней секунды надеялась, что ты передумаешь и запрыгнешь в вагон вслед за мной. Видя, как она виснет на тебе, хотелось уйти в то же мгновение, но разум, словно издеваясь надо мной, заморозил все внутренние процессы. Я смотрела на вас, не в состоянии пошевелиться, и чувствовала себя куском дерьма, а в груди все вибрировало, словно сердце вдруг разучилось биться. Было ощущение, что мне залепили пощёчину, но горела не щека, а жгло внутри. Сигарета вот-вот догорит до фильтра. Лениво стряхиваю столбик пепла и, сделав крайнюю затяжку, раздраженно тушу окурок о металлическую поверхность пола, пытаясь этим движением выместить скопившуюся злость. Я злюсь прежде всего на себя, проклиная свою неосторожность. В очередной раз раскрылась перед тобой, не заморачиваясь о страховке, и пропустила неожиданный нокаут. Неожиданный — для меня. Для остальных — исход был очевиден. На дисплее телефона светится открытое сообщение. Действительно. Ты редко меня о чем-то просишь. Не просила не бросать, когда лежала, умирая в больнице. Не просила вернуться, когда я увлекалась очередной фавориткой. Не просила изменить решение, когда я вышвырнула тебя из группы. Не просила помощи, когда находилась на грани бедности. А сейчас просишь… Но обида засела густым комком в груди и не желает отступать. Я чувствую себя униженной, преданной и абсолютно разочарованной в тебе. А ещё мне не даёт покоя искреннее непонимание, почему ты так со мной поступила. Получается, наши отношения, буквально по крупицам склеенные за последние месяцы, для тебя ровным счётом ничего не значили. И «люблю» твоё тоже ничего не стоит. — Ты как? — Пальцева заглядывает в тамбур, с неподдельным беспокойством в глазах. — Нормально. — Пойдём, простудишься. Я согласно киваю и поднимаюсь на ноги. И правда, не хватало ещё ко всему прочему слечь с простудой. — Какие планы? — Лариса останавливается у нашего купе и не позволяет мне пройти дальше. — Успеть выспаться до концерта. — А с Сургановой теперь что? — Сделай так, чтобы мы больше никогда не пересекались. Никогда. Отменяй выступления, плати неустойки — крутись, как хочешь. Но только чтобы Светы Сургановой в моей жизни больше не было.

***

Расселяемся по номерам. Пальцева провожает меня тревожным взглядом, но не переходит границы дозволенного, прекрасно зная, что в такие моменты меня лучше не беспокоить. Бросаю выключенный телефон на кровать и падаю следом, предвкушая бессонную и мучительную ночь. Мысли кружатся в голове хороводом — что-то стоящее сегодня обязательно выльется на бумагу. Достаю из рюкзака блокнот, долго роюсь в поисках ручки, но нахожу лишь затупленный карандаш. Стою у окна и, сжав губами сигарету, затачиваю лезвием складного ножа графитный стержень, делая его идеально острым. Не помню, сколько я так простояла — час, два или больше? Из размышлений меня выдернул настойчивый стук в дверь. Едва успеваю повернуть ключ, как ты влетаешь в номер и сгребаешь меня в объятия. — Динка, я так боялась за тебя, — отрывисто шепчешь ты, поглаживая мои волосы на затылке, — Весь путь до Питера места себе не находила. Я пытаюсь отлепить тебя от себя, но не могу отстранить ни на миллиметр. — Прости меня, Дин. Прости. От вновь нахлынувшего чувства обиды, клокочущего в горле, грудную клетку сдавливает с такой силой, что дышать становится совершенно нечем. Так и не дождавшись ответа, расслабляешь руки и поднимаешь на меня испуганный взгляд. Отхожу к окну, и оперевшись ладонями о подоконник, пытаюсь собраться с мыслями и принять единственное правильное решение. Чувствую, как ты приближаешься ко мне, запускаешь прохладные руки под футболку и гладишь живот, метишь кусачими поцелуями шею, проходишься губами по щеке, зарываешься носом в затылок. Тяжело дышишь и плотно прижимаешься бёдрами к моим ягодицам, а в моей груди ноет от желания поддаться твоему напору. — Я соскучилась. — Уходи, — неожиданно для нас обеих произношу я, сжав пальцами деревянную планку до побелевших костяшек. — Что? — Утром все равно разбежимся, — разворачиваюсь в твоих объятиях, — Уходи сейчас. Напряженно вглядываешься в мое лицо, пытаясь понять, блефую я или нет. — Да почему, Дин? Я, так же как и ты, перенервничала сегодня. Чего мне только стоило найти тебя! Я здесь, с тобой, попросила прощения. Я соскучилась в конце концов. Я хочу тебя. Что не так? —Да все не так! — отталкиваю тебя и начинаю метаться по комнате, — Я устала. Я устала от этих гребаных качелей! — Секса хочешь? Давай! — подлетаю к тебе и вжимаю в стену своим телом. Поспешно расстегиваю молнию на твоих брюках и сразу же запускаю руку под резинку трусов, — Давай, трахну тебя! — Не надо так, — сжимаешь моё запястье, не давая возможности продвинуться дальше, — Что с тобой? — Я заебалась уже так жить! — хватаю нож с подоконника, — На! — вкладываю в твою руку, сжимаю твои пальцы вокруг рукоятки и удерживаю в таком положении, — Убей меня нахуй! — Дин, успокойся, пожалуйста, — умоляешь ты задыхающимся голосом и пытаешься отстранить лезвие от моего живота. — Давай, ну! — резко дергаю на себя наши сцепленные руки, и острие ножа, пройдя сквозь тонкую ткань, прокалывает мою кожу. На белой футболке расплывается алое пятно, постепенно увеличиваясь в диаметре. Ты давишься воздухом и испуганно смотришь то на лезвие, то на меня, а затем медленно тянешь на себя наши трясущиеся руки. Нож выскальзывает и с грохотом падает на пол. — Мне не больно, — рефлекторно зажимаю рукой рану. И, действительно, вся боль переместилась куда-то в область груди, — Это ерунда по сравнению с тем, что я чувствую каждый раз, когда ты меня обламываешь! Каждый раз ты вонзаешь в меня этот нож и прокручиваешь рукоятку, и оставляешь во мне зияющую дыру, которую я ничем не могу заполнить. Я не могу так больше! — голос срывается, и выходит яростное шипение, — Не могу! Не могу! Оставь меня в покое! Пытаешься задрать мою футболку, но я не позволяю тебе это сделать. Вижу, как трясутся твои руки, подрагивают губы, а глаза заполняются слезами. — Если я исчезну из твоей жизни, тебе легче станет? Я коротко киваю и прикусываю до крови нижнюю губу. — Я хотя бы перестану надеяться, перестану жить прошлым и желанием все изменить. Ты делаешь шаг вперед и обхватываешь мои плечи. Нежно ведешь носом по щеке, втягивая воздух, и вся дрожишь, а у меня от твоих прикосновений дрожат все внутренности. — Ты же будешь искать встречи. — Буду. А ты посылай меня нахуй, не отвечай на звонки, делай вид, что меня не существует. Не подпускай больше к себе. Я прошу тебя. Скользишь губами по скулам, подбородку и задерживаешься на губах. — Уходи, — умоляю я. Сжимаешь мои плечи, и прислонившись лбом к моему, тяжело дышишь. — Не могу. С трудом отделяю тебя от себя, и максимально уверенно произношу последнюю фразу. — Не заставляй меня действовать грубо! Ты уходишь, а я чувствую как пустота заполняет меня изнутри, сдавливая органы, и дышать становится невыносимо больно. 01.03.2004. — Салют всем! Извините, я не подготовила никакой программы. Будем просто петь и кайфовать, — раскрываю блокнот и кладу перед собой, — Сегодня ночью родилась новая песня, а если быть точнее - в четыре утра. И так, "Сенбернары". Поехали.

***

Иногда чувств становится слишком много — невымещенных и сжигающих изнутри. И держать их в себе — невыносимо больно. В такие моменты Диане кажется, что хуже быть уже не может. И несмотря на постоянно ошивающихся вокруг неё людей, она чувствует себя бесконечно одинокой и подавленной, и ненавидит щемящую тоску под сердцем. Света умеет держать лицо. Она заполняет свою жизнь концертами, постоянными разъездами и друзьями. Света умеет выключать чувства и прятать свою боль за привычной улыбкой. Судьба снова сталкивает их, но на этот раз причиной является не радостный повод, не случайная встреча, не очередная музыкальная премия, а общее горе. Света наблюдает за ней, но не приближается, боясь, что та непременно оттолкнет. Они ограничиваются холодным приветствием и расходятся по разные стороны могилы. Но Света не выдерживает… — Это моя вина, — надрывно заявляет Диана едва подошедшей Сургановой. — Мы обе виноваты, Дин. Заигрались, упиваясь, собственной болью, и совсем не замечали, что происходит вокруг. — Я видела. Я чувствовала. Но не успела, — голос Арбениной срывается. Она смотрит на Свету, в надежде на понимание, не обращая внимание на скатывающиеся по щекам слезы, - Светка... — Тише, родная. Сурганова прижимает к себе Диану, и та в ответ ещё сильнее прижимается к ней в доверительных объятиях. И сердце начинает бесконтрольно лихорадочно биться, словно дурная птица, едва не проламывая ребра. Чувствует, как в груди напротив что-то откликается и начинает также быстро колотиться в унисон. И как же глупо было убеждать себя всё это время в отсутствии чувств, когда их сердца по-прежнему узнают и тянутся друг к другу. Но Диана всё ещё помнит боль разочарования, а Света - о чем умоляла её Диана, и боится нарушить данное ей обещание. Сурганова всматривается в её лицо и делает неутешительные выводы — тёмные круги под глазами, неадекватный взгляд, расширенные зрачки, напряжённые черты. — Ты опять, да? — Нормально всё, — вымученно улыбается Арбенина, — Нормально. — Динка, — Света тянет руку, едва касаясь шеи женщины, и та чувствует, как кончики ледяных пальцев обжигают кожу, как в грудной клетке становится неприятно тесно. — Не надо, — она нехотя отстраняется и, прежде чем уйти, бросает на прощание, — Береги себя.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

"…из поганого рта, из луженых широт вылетают не то чтобы просто слова, а гадюки из букв.ветер песни кружит, ветер пальцы крошит, я меняю рубахи, а белой по-прежнему нет.мы расстались как звери, как нелюди, хуже врагов. не смогу никогда твое имя назвать, отпускаю тебя на просторы материков…" Д.Ар. 2004.