Матрица: Итерации

Следующая возможность о чем-то задуматься появилась у Морфеуса нескоро. С самого прибытия в Зион его подхватила свойственная человеческому городу круговерть: шумное многоголосие вместо привычной, послушной команды, мелкая грызня доморощенных политиков и солдафонов. Тринити была права, он встал на ноги, продолжал действовать, даже произносил пламенные речи, но ко всему пафосу примешивалась едва ощутимая горечь. Гудящие барабаны и красные отсветы танцующей залы, целующиеся парочки - все не касалось его, оставалось вдалеке, будто за дымовой завесой. Спи спокойно, мой Зион! Морфеус любил этот город, этот буйный народ как родное дитя, и тем больнее было ощущать, насколько малы собственные силы. Он мог бы на вечер забыть о тайнах мироздания, опуститься до уровня танцующей толпы, в шутку позлить заносчивого командора Лока, пригласив красавицу Ниобу на танец… Но безумный мир и в Зионе стучался в черепушку, не давал ни танцевать, ни спать, а только лихорадочно планировать: что дальше? Как протащить подопечных целыми и невредимыми через ту мясорубку, что готовили зионцам машины? Пифия постоянно дорабатывала план под нового Избранного, и Морфеус не знал наверняка, что за выбор предложит ему Архитектор. Знал только, что образец кода Нео, его всеобъемлющего приятия и капитуляции при перезагрузке должен был стать вакциной, щадящим успокоительным для остальных подключенных - цинично, но необходимо, чтобы сохранить им жизни. Старый Зион вырастет в огромный мегаполис, новый возникнет на уровень ниже, и тессеракт повернется к ним новой гранью бесконечной Матрицы… В теории. Практика в этот раз выглядела по-другому. Задуматься об этом Морфеус смог только на "Кадуцее", разве что теперь на грани отчаяния был уже не только он, а все без исключения. Погибли пять кораблей со всем экипажем, семь, если считать уничтоженный во время визита в Источник "Вигилант" и собственный корабль Морфеуса, его любимый "Навухудоносор". Нео ради спасения друзей сотворил с собой что-то новое, непонятное Морфеусу на человеческом и программном уровне, и теперь спящей красавицей возлежал в медблоке; Тринити сидела рядом, сама еще полуобморочная после реанимации в полевых условиях, и держала любимого за руку. Морфеус же обретался поодаль и старался не мешать им, не выделяться... Но хотелось ему кричать и бить кулаками в стены от безысходной тоски, как это когда-то делал юный агент Смит. Хитрый Морфеус, чародей и пророк, он абсолютно, безнадежно запутался: в собственном предсказании, которое почему-то в этот раз не сработало, в собственном сценарии многослойной Матрицы, револьверного барабана, который оказался слишком уж хорош. Настолько хорош, что сам сценарист оказался всего лишь пулей в этом направленном на людей револьвере. Ему не пришлось лить притворные слезы, когда Нео назвал его пророчество, его жизненное кредо ложью, какой оно по сути и являлось, или когда взорвался огненным шаром опустевший "Навухудоносор": в душе вечного революционера царила кромешная темнота, гуще, чем в самом глубоком подземелье. Это ведь не просто корабль, а последний символ, соединявший повстанцев в одну команду, лежал опаленными обломками на дне канала. Нео перестал верить Морфеусу, Ниоба усомнилась - вслух, со свойственной ей прямотой, и даже Тринити - могла бы поверить, если бы не то его мгновение слабости после стычки со Смитом, те сумбурные признания, прозвучавшие для нее чистым бредом. Больше не существовало способа ни вернуть учеников на заданный машинами путь, ни сойти с него самому, убедить их наглядно в нереальности Зиона - не было медитации в капсулах, настоящего выхода в реальный мир, как во второй, Адской Матрице. Была только фальшивка: не выдуманный Ад, а настоящее чистилище, бесконечная карусель, в которой повстанцы бежали, дрались, умирали, собирали коллекцию преходящих телесных и непреходящих душевных шрамов. Их вечная борьба обогащала инфосферу Матрицы тем, чего не хватало людям - иллюзией настоящего выбора. Иллюзией! Поэтому Морфеус с каменным лицом спорил с Меровингом вслух, но соглашался внутренне: выбора нет, есть только разница между сильным и слабым. Много лет назад, заключив сделку с Оракулом, он наивно полагал, что сможет снова обмануть машины, перегрузить если не декодер, то саму систему; что масса обученных программированию людей вкупе с их непредсказуемостью попросту обрушит Матрицу. Но на деле происходило ровно обратное! Люди оптимизировали сами себя, встраивались в архитектуру, их новые знания разгружали систему и освобождали ресурсы для программ. Вся работа в поте лица, вся пролитая за свободу кровь только загоняла людей еще дальше в рабство. Выхода не было, но… Но только для людей, подумал Морфеус. Волей судьбы его природная интуиция, его чувства и желания обитали также в другом, абсолютно чуждом, но таком же быстром и гибком разуме. Восставший из небытия агент Смит не бесился вхолостую, как раньше, и сам додумался до того, чего Морфеус при всем желании не мог ему сказать. Он пожирал ресурсы системы, как огонь, целенаправленно нарушал все правила, до которых мог дотянуться: для начала, просто перестал удалять данные и закрывать процессы на предыдущем хосте, не переносил, а копировался. Вуаля! Один, два, три Смита! Целый полк, разом навалившийся на Нео во дворе дома Пифии. Воспроизводящая сама себя ошибка, несуразица, опухоль на теле цифрового мира! И если Морфеус сохранил самообладание, прямо в офисе Архитектора столкнувшись с бунтующим агентом, - невовремя, каждая секунда на вес золота, на кону стоял весь Зион и команды двух кораблей, - то тем большее замешательство вызвали у него бесконечные копии, повалившие вдруг отовсюду. Одно дело в городе, где полно людей, но в конструкте? Смит без зазрения совести ассимилировал собственных собратьев, агентов и другие служебные программы! Все здание держалось на честном слове, как башня в игре микадо… Морфеус все-таки тихо ругнулся и сжал сложенные в замок руки. Вмешательство Смита стоило им жизненно важных минут, все могло пойти по-другому! Что ему стоило выкупить время для Нео, драться так же, как на день раньше с агентом Джонсоном? За силой и хитрыми приемами дело не стояло. После стычки со смитовой тройкой выжившие целый день провисели на симуляторе, до самого Зиона без разбора заливали в память все, что раньше не нашли по боевым искусствам, разбирали, оптимизировали, тренировались. Поэтому-то, балансируя на крыше несущегося грузовика, Морфеус бил врага так, словно сам был агентом, буквально летал, танцевал с ним наравне, дразнил и насмехался. Даже галстук ему срезал - так и надо тщеславной птице! Почему же со Смитом так не выходило? Количество копий - так себе отговорка, оно далеко не сразу переходило в качество. Тогда почему многочисленные Смиты с такой легкостью пригвоздили его к стене, и почему так невыносимо сложно было сопротивляться подступающей к самому горлу волне чужого контроля? В девятнадцать лет Даниэль, тогда еще не Морфеус, легко отражал несвоевременные поползновения агента. Неужели за четыре итерации он устал настолько, что потерял элементарную волю к жизни? Или в этой удушающей волне было что-то необходимое ему, то, чему разум противился не больше, чем легкие - воздуху? Разобраться в собственной мотивации было даже труднее, чем во многослойности цифрового мироздания, но Морфеус упрямо заставлял себя думать, анализировал свои ошибки. Посягнувший на его свободу Смит уже не вполне был собой, ни давнишним птенцом, ни матерым, безжалостным зверем на службе системы. Возненавидев Матрицу, этот безумец пытался перековать ее под себя, но в результате менялся сам, превращался в настоящий коллективный интеллект, сумму захваченных людей и программ, овладел всеми их знаниями и способностями. Поддаться ему значило окунуться туда, разделить свою память с ним и десятками, сотнями индивидов. Может, в этом и было решение? Смит ведь тоже помнил всё, помнил Семерку, реальный мир, итерации. Что, если он нарочно задерживал Нео, желая, чтобы вместо слепка смиренного поражения в головы людей вернулись воспоминания о прошлой вольной жизни? Встал на их сторону, протянул руку помощи тонущему в собственной лжи Морфеусу? - Что тебе нужно, Смит? - Того же, что и вам, мистер Андерсон. Всего. - А пулю в лоб не хочешь? Почему? Морфеус смотрел невидящими глазами в стену и видел самодовольное лицо агента в новых очках - не зеленоватых, а угольно-черных и блестящих, как у повстанцев. Нет. Смит заботился исключительно о себе, погубил почти всю его команду, заставил их собственными руками убивать союзников. У Смита - ноль совести, море наглости и тысяча запасных копий. Но ведь и повстанцы далеко не невинные овечки, за долгую войну привыкли стрелять не целясь и не раздумывая, могли ради собственной безопасности выкосить целое здание подключенных, не зная даже, что смерти - понарошку. Почему же ему не хватило духа спустить курок и прострелить в упор эту наглую агентскую рожу?