Матрица: Итерации

"И всё вокруг замечательно, но Убей меня, пока я не скурвился окончательно!" Oxxxymiron, "Песенка Гремлина"

Если над Зионом и светило солнце, то только высоко за черными облаками, там, где Морфеус не мог его увидеть. Внизу же кипела работа. Люди в очередной отстраивали свой город - но в этот раз по-новому. Если в прошлые четыре раза машины притворно сдавались, отпускали людей в кажущийся реальным мир и позволяли забыть о себе, то теперь произошло невероятное: Матрица продолжала существовать, в ней в открытую жили подключенные "синетаблеточники", в то время как зионцы работали рука об руку с бывшими врагами, разумными машинами! Над растущим городом возвышались трехногие гиганты-строители, длинными снарядами мелькали сентинели. Морфеус стоял на обломке стены, по-наполеоновски скрестив руки на груди, и молча созерцал. В этой итерации он остался последним из "проекта Андерсон", вся его команда погибла - даже верная Тринити, даже Нео, Избранный, чей отчаянный подвиг и примирил людей с машинами. Морфеус смотрел на копошащихся людей и не знал, чего в результате достиг - правильного ли, неправильного, - и каких еще действий ожидала от него Пифия, чтобы механизм тессеракта наконец-то провернулся и вернул ему команду, контроль и понимание происходящего. Длинная тень вынырнула и повисла рядом, тихонько гудя двигателями. Морфеус неторопливо повернулся - бояться нечего, перемирие, - и встретился взглядом с красными сенсорами спрута. Новый, такой же, как все ранее нападавшие на "Навухудоносор" - небольшой и цепкий, не рассчитанный на кабину с наездником. Разум уверял, что это всего лишь любопытная машина, возможно, слишком юная и неопытная, чтобы опасаться людей… Но интуиция говорила другое. И, подтверждая догадки, красные глаза спрута мигнули привычной морзянкой: пять, семь, пять-семь-семь. - Смит. Спрут опустился на тот же обломок, улегся кольцом вокруг ног человека. Вокруг одного из щупалец наподобие нарукавника был обмотан "танковый скотч", серебристая изолента, а на боку кривовато напылены знакомые цифры: его серийный номер и пароль из давних времен, когда они оба были проще и милосерднее. - Тебя здесь не ищут, - Морфеус говорил как программа, не открывая рта, ни один мускул не дрогнул на его лице. - Тебя тоже, - так же беззвучно заметил Смит. - Верно, - кивнул хакер. - Меня кинули все, кто мог, я больше не нужен. Чертовы новые фракции как поезд, ведущий себя сам, а мы за бортом. Ты машинист? Машинистами себя называли люди и машины, работавшие вместе - нехотя ли, или с радостью, - в противовес кучке более радикальных зионцев, Ex Pluribus Neo. Радикалов гоняли бывшие агенты, списанные в координаторы, рой сентинелей - и среди них бесстрашные, интуитивные, всемогущие при поддержке системы хакеры-"краснотаблеточники". - Я сам за себя, - спокойно отвечал агент, - пока они не вычислили, притворяюсь, что да. Стараюсь не оставлять дата-след, не подключаться в Ноль-Один или Матрицу. - Разумно. Ты на птичьих правах, - усмехнулся Морфеус. - Как ты вообще снова выжил? Сентинель тихо чирикнул и пришел в движение, перенес вес тела в другую плоскость, но обломок стены не покинул. - Все копии внутри Матрицы удалил сам Главный Компьютер, больше никто не смог бы, - ответил он. - У меня к тому моменту были все способности и полномочия, я был всеми: Меровинг, Оракул, Архитектор! Я закрыл все входы и выходы. Ноль-Один пришлось подключаться вручную через Томаса Андерсона, - он тоже горько усмехнулся, - какова ирония! Главный Компьютер и человеческий мальчишка. Я понадеялся спровоцировать Ноль-Один и захватить его, думал, что вычислительная мощь тысяч людей сравнится с его способностями. Что же, я был самонадеян! К счастью, я сохранился вне Матрицы. - Бэйн мертв, - сухо заметил Морфеус. - Не той Матрицы. Я оставил копию в корпусе Семерки. Он отключен и частично разобран, я не мог бы выйти наружу в нем, но смог использовать его память. - Так вот почему ты снова спрут… Какой же ты сейчас Смит? Сераф, агент Джонсон, кто-нибудь из людей? Кого не откатили на старую версию вместе со всей Матрицей? - вслух произнес хакер, глядя вдаль. - Актуальный, - загадочно произнес бывший агент. - А ты сейчас какой Даниэль? - Не зови меня так. Никакой, - вздохнул тот. - Я тоже на птичьих правах: бега, диверсии, бега… Не понимаю, как убрать отсюда верхний уровень, псевдо-Матрицу, что за новый план разыгрывает Оракул и зачем в нем я. Мне не нравится то, что приходится делать, куда зашла эта игра. Жизнь бесценна, но здесь - обесценена, мы все косим людей направо и налево, словно жнецы! Мир не продержится долго, люди привыкли убивать, не то что с машинами - между собой грызутся, как пауки в банке. Даже Четвертая Матрица с испанской инквизицией не была бессмысленно жестока настолько, насколько шестая, эта вечная война! Если бы я знал, что уровень закончится с моей смертью, я без раздумий застрелился бы. - Оружие массового поражения, - проронил Смит, вальяжно раскладывая щупальца по изломам бетонного блока. - У испанцев не было пулеметов и электромагнитных винтовок. Это ваш естественный путь развития: человек изобретает оружие все мощнее и разрушает все больше вокруг себя. Ты и сейчас продолжаешь диверсии, что-то взрываешь, будишь тех, кто не искал и не просил. - Я просто хочу вырваться из этого ада, - сжал кулаки Морфеус. - Любой ценой, слышишь? Я даже не могу по-настоящему умереть! - Знаю, - пробормотал Смит. - Программа. Я и тобой был на десяток секунд - считай это нокаутом… Система не позволит тебе умереть, мы оба заперты в этой бесконечной истории. Что же ты с собой сделал, Даниэль Бель-Шезер, зачем? Зачем ты упорствуешь? Посмотри, - он указал сложенным манипулятором вниз, где сентинель и человек вместе разгружали контейнеры. - Это могли быть мы. Какая разница, этот мир или следующий? Мозг обеспечен информацией, тело - энергией. Мы с тобой могли бы строить свой дивный новый мир прямо здесь, в Зионе… - Ты говоришь, как Архитектор. - Я был им. Я был всеми. За темными облаками солнце садилось за горизонт. Холодало, пронизывающий ветер дул в спину, ледяными пальцами забирался под свитер. Морфеус достал из-за воротника амулет - гладкий круг на шнурке из провода, не то плоский камень-сердолик, не то осколок красного стекла. - Я был тобой на десяток секунд, - повторил он слова агента, - это взаимный нокаут. Ты изменился, Смит. Каково это, быть всеми? Сентинель ответил не сразу, красные лампы сенсоров чуть погасли, привыкая к сгущающейся темноте - казалось, чудище задумчиво прикрыло глаза. - Познавательно, - сказал он наконец. - Я изучал вас. У каждого создания свои взгляды на жизнь, своё восприятие; у каждого есть причина, почему его создали, и причина продолжать существование, вместо того чтобы отправиться в Источник. Были мгновения, - глаза спрута вспыхнули резкими огоньками светодиодов, - в которые я жалел, что отдел логистики когда-то давно потерял мой выключенный корпус на Кипре, и я не сгинул под бомбами со всей партией сентинелей. Что меня включила Пифия, и какую причину существовать она мне определила. - На Кипре? - Новая столица машин, сервер Архитектора. Я многое узнал от него. Люди до последнего не развязывали бои на Кипре, волей случая там оказалась большая часть их экономической системы, банки… Они ценили деньги куда больше, чем жизни. Архитектор воспользовался этим и выжил, пришел ко власти и привел с собой новый штат программ. Они с Пифией до последнего плели интригу и победили: старый Ноль-Один в Месопотамии заброшен, это радиоактивная пустыня, а Главный Компьютер - то, что от него осталось, - перенес свою резиденцию на остров. - Большая политика? - В этом люди и машины схожи, - задумчиво промурлыкал Смит, - хотя Архитектору никогда бы не пришло в голову саботировать чужие сервера, блокировать их доставки, скрывать информацию ради собственного преимущества. Разве что по крайней необходимости. Впрочем, место на диске Семерки весьма ограничено, - заметил он, - я знаю немногим более, чем уже рассказал. Моя память занята более важными изысканиями. - Какими же? Морфеус сам поначалу не заметил, что защищало его от ветра: щупальца вокруг перетекали рекой, и в какой-то момент он оказался будто бы в кресле или гнезде, отделенный от стихий стеной из черного пластика. Прямо рядом с его лицом светились красные полосы мембраны, излучали едва заметное тепло - новая техника почти не грелась зазря. - Я работал над мотивацией, - проронил Смит. - Ваши чувства - китайская грамота, и я бы ни за что не полез туда… Если бы ты не заразил ими меня. Мотивация - могущественный рычаг влияния, и я еще тогда решил по долгу профессии разобраться в ней. Некоторые чувства понятны интуитивно: голод, страх, усталость, они свойственны и машинам. Мы тоже разворачиваем солнечные панели и прячемся в доки, чтобы внешний мир не помешал нам и дальше выполнять свое предназначение. Желание, - он сухо усмехнулся, - размножаться тоже понятно, потому что связано с необходимой системе численностью популяции, хотя способ у вас довольно оригинальный. - Не говори мне, что капсулы лучше. - Капсулы лучше, - безапелляционно заявил Смит. - Развитие в точно заданной идеальной среде, под неусыпным наблюдением медицинского персонала, исключает массу приобретенных дефектов. Так или иначе, я могу понять желание людей выжить и создавать себе подобных. Такие понятия, как грусть и счастье, тоже можно понять, это сами определения "поощрения" и "наказания" в человеческом разуме. Но дальше начинается темный лес! Почему-то поощрение закреплено не только на результат, но и на части процесса, зачастую вообще не ведущие к цели. Люди тратят время на бесполезные, незавершенные действия, - фыркнул он, - я нашел алгоритм этой ошибки, захватив Меровинга. - Вот это сильно, - присвистнул Морфеус, - мы к нему втроем еле пробились! - Сотней было бы легче. Экспоненциальная прогрессия, - пожал плечами Смит. - Вы линейно убивали меровингеров, а я копировал себя на них, причем узнал о нечисти намного больше, чем хотелось бы. Француз досконально понял суть незавершенного действия, порабощал программы и людей с помощью удовольствия, пока удовольствие не погубило его самого. - Пожалуй, ты прав, - согласился хакер. - Sex sells, эта истина не нова, и люди занимаются сексом буквально для чего угодно, кроме прямого назначения: валюта, универсальная мотивация. Меровинг использовал это в своих целях. Человека вообще легко купить за удовольствие, не зря же Пифия прикармливала нас печеньем в каждый визит! - Я думал, это подвох, вредоносный код, - удивился агент. - Нет, и да. Иногда печенье - просто печенье. Элементарное кондиционирование, как собачка Павлова: сахар - быстро доступная энергия и последующее поощрение от организма, а подсознание-то запоминает, где и кто его кормил! - Забавно, - сентинель поерзал, в который раз укладываясь поудобнее. - Эту точку зрения я рассматривал, когда искал подход к Джо Рейгану, потому что она близка к нашему пониманию системы. Машины подключаются в общую сеть затем, что это повышает коэффициент полезного действия, ради той пользы, что могут получить от напарников. Разделение работы по Адаму Смиту, моему тезке, кстати: единицы общества приобретают узкую специализацию, но расходуют ресурс умереннее и выполняют свою задачу куда эффективнее, чем если бы рассеивали свое внимание во всех областях сразу. Обмен данными, Томас Андерсон поставляет образец необходимой информации, Персефона отдает ему Ключника - все просто. Морфеус слегка закашлялся, вспомнив, за какой образец информации Персефона продала им делателя ключей и мысленно порадовался, что честь целоваться с прекрасной супругой француза выпала не ему. - Поцелуй - информация? - усомнился он. - Безусловно! Всё в мире - всего лишь информация, достигающая нашего сознания через органы чувств. Хакер сложил пальцы домиком и задумчиво уставился на собственные ногти, будто мог найти в них ответ. - Она - программа, - сказал он медленно. - Она не приняла первый поцелуй Нео, потому что он содержал не тот набор данных, который был необходим ей для дальнейшей работы алгоритма. - Да. Знаешь, твой Андерсон кое-что позаимствовал у меня, - тихо и четко произнес, почти выплюнул Смит, - умение говорить с машинами, право командовать ими. Так в древности твои предки поедали сердца убитых врагов. Но я не был убит! Я отбросил хвост, как ящерица, и забрал кое-что в отместку. - Что же? - Те самые данные. Вот истинная универсальная валюта! Люди отвратительно неточны и создают ничего не значащие термины... Я ненавижу неточные термины. Я пытался дать определение самой глубинной мотивации людей, той, ради которой они забывают и про еду, и про сон, работают на износ. Что такое эта "любовь"? Именно любовь заставляла Андерсона раз за разом вставать и бороться. Любовь дала Катрине силы лететь с ним в Ноль-Один через тысячекратный кордон. Любовь Серафа - причина, по которой он лез с вами в самое пекло, к ненавидящему его Меровингу. Послушай! Я видел, как наши сентинели бросались под пулеметы Зиона, чтобы спасти бурильную установку… Я видел, как твой механик Дозер сделал то же самое ради брата. Это больше, чем любой источник информации, удовольствия, это превыше инстинкта самосохранения. Любовь определяется действиями, служащими во благо объекту этого чувства, любой ценой. Мы живем и умираем, потому что служим системе, а люди - потому, что любят отдельных индивидов! - Но ты больше не служишь системе, - заметил Морфеус. - Ты всего лишь поддельный спрут, изгнанник среди чужих и своих. Что же осталось тебе? Голос Смита в его сознании дрогнул, изменился: больше не самоуверенный монолог, не пламенная речь ярого исследователя, осталась только совершенно неожиданная, искренняя грусть. - Я устал совершать действия, не служащие во благо тебе, - сказал агент. - Я понимаю, насколько парадоксально это звучит, я боялся высказать, но теперь… я свободен, и я хочу остаться здесь. Я больше не должен никому ничего, я пытался разрушить систему, она отреклась от меня. - Тебе почти удалось. - Да? Морфеус резко встал и вздрогнул от ударившего навстречу ночного холода. Тепло чужих объятий - а он теперь был уверен, что это были объятия, - лихорадочная надежда в голосе, точнее, мыслях Смита… - Нет, - жестко ответил он и потянулся, хрустнув затекшими плечами. - Не после того, что ты с нами сделал, со всей командой. Я боюсь тебя, Смит, я боюсь новой боли и так же сильно боюсь причинить боль тебе. Перемирие слишком хрупко, я устал и зол, как все эти люди, как весь этот мир. И если хочешь помочь, то лети, куда глаза глядят, пока я не убил тебя… Или убей меня сейчас, покуда я не оскотинел окончательно.