Октябрь

      Мукуро пришёл в среднюю Намимори так, чтобы как раз попасть на одну из перемен. Он забрал у Курому слабое кольцо Тумана, подразнил Саваду, нарвался на гнев Гокудэры и только после этого пошёл в кабинет Дисциплинарного комитета. Тот оказался закрыт, и Мукуро поднялся на крышу.       Кёя лежал на спине, закинув руки под голову. Мукуро приблизился к нему, сел на корточки и с небольшой высоты уронил кольцо чуть выше его ключицы. Кёя не открыл глаз.       — Ты хотел меня видеть? — насмешливо поинтересовался Мукуро, садясь на крышу.       — Я хотел получить кольцо.       — Ты мог взять его у Курому.       — Возможно.       — Но вместо этого ты сказал ей позвать меня.       — Я не понял, чего она от меня хотела. Её голос слишком высокий, чтобы я мог его слышать.       Мукуро покачал головой. Кёя даже не старался над отговорками, но умел проговаривать их — и даже отстаивать свою правоту — с совершенно непоколебимым видом.       — И раз уж я здесь, то ты хотел бы со мной подраться, не так ли?       — Разве что недолго. У меня много дел.       Кёя был на удивление искренен насчёт дел — он заранее поставил будильник и прервал битву по его звонку. Мукуро почувствовал разочарование: не то чтобы он только-только вошёл во вкус, но короткого боя ощутимо ему не хватило.       — Твои дела не могут подождать?       — Могут, но тогда позже мне придётся потратить на них больше времени. Если хочешь, ты можешь пойти вместе со мной.       Кёя — единственный среди всех глав комитетов — стоял возле окна, а не сидел за столом переговоров. Он говорил меньше всех, но низкая аргументированность его предложений — он даже не делал вид, что ему хотелось убедить кого-то в своей правоте, и просто высказывал идеи — не была ни для кого проблемой. Все охотно с ним соглашались.       Даже если бы Мукуро имел право голоса на этом собрании, ему всё равно было бы скучно участвовать в нём по-настоящему, зато под иллюзией он мог развлекаться с Кёей. Когда тот хотел вмешаться в ход обсуждения, он трогал Мукуро за плечо, и тогда иллюзию приходилось спешно модифицировать; это каждый раз отвлекало и портило момент, зато всё остальное Мукуро нравилось. Он любил доводить Кёю почти до предела и подолгу его дразнить — при любых обстоятельствах.       В очередной раз позволив ему коротко высказать своё мнение, Мукуро не стал возвращать завесу, мешавшую звукам прорываться к остальным людям в комнате. По-прежнему опираясь бедром на оконную раму, он наклонился к уху Кёи и прошептал:       — Может, мне вообще не скрывать звуки?       — Как хочешь.       Его голос Мукуро едва услышал.       Кёя не стонал — в принципе. Он был тихим во время секса, даже когда лишними звуками он не мог привлечь к себе кучу ненужного внимания, но условия, в которых он не имел права шуметь, заметно его возбуждали. Теперь он периодически опускал голову и пытался отдышаться — при этом, естественно, он старался не дышать по-настоящему громко, и это было забавно, потому что пока у него была возможность шуметь, он ею не пользовался. От нетерпения он иногда сам слабо толкался в руку, и последние минуты Мукуро в целом гораздо чаще приходилось останавливаться и пережимать основание его члена, чтобы он не кончил раньше времени.       Мукуро в очередной раз приблизился к уху Кёи.       — Кажется, ты совсем не слушаешь, что говорят твои коллеги.       — Прекрати, — выдохнул Кёя почти жалко, почти просяще.       — Прекрати? — переспросил Мукуро с притворным удивлением. — Прекрати что?       — Прекрати со мной разговаривать.       Подавив смешок, Мукуро продолжил:       — Почему? Я думал, у тебя есть проблема только с высокими голосами. Неужели тебе так же сложно разбирать и мой шёпот? Может, мне стоит говорить помедленнее? Или мне нужно чуть сильнее приблизиться к твоему уху? Оно такое красивое, что мне сложно от этого удержаться.       Проведя губами по ушной раковине, Мукуро опустил взгляд и почувствовал Курому вместе с её голосом полностью отомщёнными: Кёя сжимал оконную раму так, что у него побелели костяшки.