Я люблю женщин

— Эля, Эль, — я чувствую тревожные, но не сильные толчки, — Боже, проснись, пожалуйста.       Я нехотя открываю глаза и вижу перед собой встревоженную Богдану, из-за чего сон тут же уходит, будто по велению. Сажусь и потираю глаза, глядя на настенные часы, время на которых было близко десяти. — Она пришла, она пришла, — как завороженная шепчет Богдана, и я сразу понимаю о чём речь, — она пришла... Я не знаю, чего её сюда принесло.... Тебе нужно спрятаться, быстро, а то она... — Богдана! — резко и довольно грубо говорю я, крепко взяв её бурно жестикулирующие руки. — Мы ей не откроем. Она просто подумает, что тебя нет дома. Абрамович в любом случае всё поймёт, вступив на порог, и это не только потому, что тут полно моих вещей, вся квартира уже пропитана мной, а точнее моей любовью к тебе. Хватит её бояться, со мной она тебе ничего не сделает!       Её глаза вмиг приобретают блестящий оттенок, и я вижу первую скатившуюся слезу. Она бросается ко мне в объятия, и я чувствую, как часто она всхлипывает. Я восхищалась этой женщиной. Восхищалась, когда она при чужих вела себя сильно и независимо. Но стоило ей начать плакать в моих объятиях, как единственное, что мне хотелось, это защитить эту маленькую мышку. — Бодь, — я глажу её по голове и только сейчас до меня доходит, что минут пять кто-то трезвонил в домофон, но перестал, — всё будет хорошо, ладно? — Нет, нет, нет, — она сильнее цепляется за мои плечи. — А если она поднимется сейчас сюда? Эля, Эля, нам нужно уйти, а то... — Мы никуда не уйдём, потому что она не поднимется, а если и поднимется, то ничего не сделает, понятно? Я с этим разберусь, и ты больше не будешь её бояться, будь уверена. — Нет... — тяжело выдыхает она, всё крепче меня обнимая. Я уже чувствую, как начинают болеть мои рёбра, но ей и слова не скажу, — не надо ничего решать. Ты ей не нравишься... По началу, конечно, ты приносила ей выгоду, и она даже хотела сблизиться. Ей нравилось, что я с тобой ссорюсь, нравилось, что я выхожу тираншей, а она как грёбаная Мать Тереза... — подобное слово я слышала от неё впервые, так что мои брови грянули вверх от удивления. — Может ты удивишься, но ты мне сразу понравилась. Даже тогда, когда сама в меня врезалась и сама мне нагрубила. И я видела, что я тебе тоже... Интуиция у меня проявляется редко, но метко. Поэтому, когда ты пришла извиняться, то я тебе грубо отказала лишь потому, что побоялась, что втяну тебя в свои неприятности... Но когда ты подралась, и Лобков задал мне вопрос о твоём отчислении, то я... Я так побоялась тебя потерять, даже зная, что ты меня ненавидишь... — Я не ненавидела тебя! — перебила я, но она продолжила. — Не знаю, что чувствовала в тот момент... наверное, это была любовь. Потом, когда ты снова извинилась, я уже поняла, что сама с собой ничего поделать не смогу и вышло то, что вышло... — И я очень счастлива, что ты не стала что-то предпринимать, — говорю я, целуя её во влажные от слёз щеки, — потому что я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — она целует меня в губы, — но она всё сразу поняла... и ей это не нравилось. Я не знаю почему. Наверное, раздражало, что вечно хмурое и никого не любящее создание резко почувствовало какого это-любить, и начала злиться. Она говорила, — Богдана неуверенно посмотрела мне в глаза, — говорила, что сделает мне больно, если я продолжу это делать, но когда поняла, что на меня это не действует, то сказала, что сделает больно и тебе, и я... Я испугалась. Очень сильно. Поэтому, когда ты пропала, то я... — Со мной ничего не было и не будет, ясно? Она ни тебе, ни мне ничего не сделает.       Её мокрые реснички блестят, как и глаза, но она уже не плачет. Мне каждый раз становится стыдно за её слёзы. — Когда-нибудь я сделаю так, что ты навсегда перестанешь плакать, по крайней мере, не от отчаяния, слышишь? Слишком много ты выплакала, слишком много ты натерпелась. — Ты же не виновата... — вытирая влажные щеки, говорит Богдана, — это я дура, вляпалась... — Не говори глупостей, ты уж точно ни в чём не виновата. Хочешь, я тортик куплю, фильм посмотрим вместе? — Нет, не уходи... — она по детски, мило берёт меня за руку, и мне ничего не остаётся, как прижать её к себе.       Всё бы ничего, но к вечеру Богдана начала перегибать палку. Она не хотела пускать меня на работу из-за того, что боялась похищения от Абрамович. Приходилось полтора часа ей объяснять, что со мной всё будет нормально, и я буду предельно аккуратна. Наконец, она сжалилась и пустила меня. Вот, только Олег, который заменял меня больше получаса, был не очень доволен. — Чего так долго, блин? — ругался парень. — У меня проблемы были с моей...       Олег знал, что я в отношениях с женщиной и, благо, не был гомофобом. Здесь вообще, кажись, их не было, и это не могло не радовать. Питер, конечно, отличался культурой от моего родного Мухосранска, так что меня даже ни разу не упрекнули. Разве что бабули с недоверием поглядывали, когда видели, как мы в метро держались за руки. Да и плевать я на них хотела. — О, какие люди, вы только гляньте! — удивлённо говорю я, видя знакомую выпившую морду, — Костя, а что это вы, где пропадали? — Как где? — пырхает Антон, который собирался уходить, — в запое, где ж ему ещё быть?       Я смеюсь и не спрашивая, наливаю Косте его любимый дешёвый коньяк. Но тогда я не подозревала, что он подумает, будто это за счёт заведения...       Смена проходила как обычно. Антон быстро смахнулся домой, а я разговаривала с уже «в дрова» пьяным Костей и работала. Вот только в мыслях у меня была одна лишь Абрамович, а точнее то, как решить проблему с этой ненормальной. Не выдержу я больше слёз Богданы, не выдержу её страданий. И тут меня осенило. — Блять! — хлопаю я ладошкой по лбу настолько резко, от чего Костя вздрагивает и проливает стакан, — как я раньше не додумалась! — Тьфу ты, дура... — буркает недовольно мужчина, забавно пытаясь вытереть алкоголь подолом рубашки. — Боже, Костя, перестаньте, — я беру салфетку и вытираю стойку, — вот что вы мне скажите, если я обращусь к вам с просьбой?       Он пырхает, озадаченно потирая затылок. — Ты мне лучше скажи, с какой просьбой можно обратится к такому бездарному алкашу, как я. — Ну что вы, никакой вы не бездарный алкаш, — отворачиваясь говорю я, ибо и самой трудно поверить в такой бред. — Так что насчёт просьбы? — На самом деле, мне просто интересно, что за просьба, так что валяй. — Расскажите мне как можно больше о том, что Вы знаете об Абрамович и Бо... Титовой.       Он недовольно цокнул языком. — Как скучно и неинтересно, но ладно уж. А что тут рассказывать то? Абрамович ненормальная на голову идиотка, которую давно пора засунуть в психушку и вообще не высовывать. Не знаю, что там поменялось, а по всей видимости - очень даже, но в моё время они совершенно никак не общались. Оно и не удивительно, ибо, как такая прекрасная женщина, как Богдана Захаровна, могла общаться с ханжой наподобие Абрамович.       "И не поспоришь", — подумала я, но промолчала. По крайней мере, ничего нового я не услышала. — А вообще, — Костя загадачно посмотрел на меня. — Знаю я кое-что об Абрамович, но расскажу, только если нальешь мне пива за счёт заведения.       Я молча наливаю в стакан светлого — его любимого. — Короче, брат у неё в конторе работает. Что-то по типу расправы над людьми, но закон им не писан, так что лица они красят по большей части невинным. Называют себя крысобоями и... — Откуда у вас эта информация? — хмурюсь я. Говорил он это громко, хоть и пьяным голосом, но окружающее могли отчетливо всё понять. Мне было всё равно. Во-первых, здесь все пьяные кроме меня, персонала и ещё пары наполовину сонных ребят, а во-вторых, пропади пропадом эта Абрамович и пусть все о ней знают. — Ну... — он допивает от бокала янтарную жидкость, которая каплями стекает с его губ по небритому подбородку на и без того грязную рубаху. Зрелище не из приятных, но я уже привыкла, — ещё давай тогда пива.       Ради нужной информации приходится идти на крайние меры, но не оплата за пиво меня раздражает, а пьяная морда Кости. Я снова наливаю ему бокал. — О крысобоях я знаю не потому, что учился в универе, а потому, что моя сестра встречается с одним из этих крысобоев. Признаться честно, я был против их отношений, её парень мне не нравится. Потом как-то мы с ним поговорили по душам, и он признался, что сам бы хотел уже давно покинуть крысобойню, но это уже невозможно... — В смысле невозможно? — Да в прямом, вступают туда, только если знают наверняка, так как выхода оттуда нет. Они называют таких предателями и "воспитывают" их. Вот и Егора как-то воспитали... Хорошо, хоть не убили, — он сделал крупный глоток, но на этот раз изо рта не вылилось и капли, — не видит на один глаз, по телу шрамы... Страшно на него смотреть. — Она всё ещё с ним встречается? — Кто?       Вот же балбес пьяный. — Сестра ваша с Егором этим. — А, да, хоть я и против... — Дадите мне номер вашей сестры?       Он смотрит на меня несколько секунд, но я ощущаю их как часы. Замечаю, как в стакане всё меньше и меньше пива. Ожидаю, что сейчас попросит повторный бокал, но ошибаюсь. — Ты это зачем всё спрашиваешь? Зачем тебе номер Лиды? — Я лесбиянка... — вздыхая, говорю я. — Понятно, так зачем тебе номер?       Я удивлённо таращусь на Костю. Кажется, он первый, кто так отреагировал на мою ориентацию. — Моей девушке угрожает опасность от этих крысобоев, и больше всего на свете я боюсь, чтобы это случилось. — Я дам номер, но не обещаю, что она тебе что-то расскажет...       Слава небесам и Косте. Теперь оставалось выяснить всё с этой Лидой, ибо от неё зависело многое. У меня не было точного плана, единственное, чего мне хотелось — обезопасить Богдану.

***

      Захожу в уже в такую полюбившуюся мне, уютную и тёплую квартиру. На часах шесть утра, Богдана встанет только через пол часа. Я считаю, что сейчас мне больше всего хочется полежать с ней обнимку, поэтому иду в спальню. Соскучилась. Тихонько, так, чтобы её не разбудить, ложусь в кровать... в пустую кровать. Богданы здесь нет.