Движение

      Инк сидел на диване, поджав под себя ноги, и молча наблюдал, как Эррор, будто беспокойный ткачик, раскладывал на свеженарисованном ковре подушки и мягкие покрывала. Предложения помочь тот отвергал с удивительной холодностью, и неясно было, как она уживалась с электрическими искрами азарта в глазницах. Сейчас Эррор, сосредоточенный и деловой, и правда напоминал пташку за строительством гнезда. Даже цвета соответствовали: черный, желтый, красный. Синий с натяжкой можно было бы обозвать голубым и фиолетовым. Для образа какой-нибудь амадины — хотя нет, вполне конкретной амадины, картинку с которой Дрим успел показать во время книжных посиделок — не хватало лишь зеленого.       Рука легла на органайзер, и пальцы рассеянно потерли жесткую пробку на белом флакончике. Инк поочередно выудил из петелек желтую, фиолетовую, зеленую краски, едва пригубил каждую и замер в обнимку с ярким пузырьком. — Хей, Эррор? — окликнул он, когда одна и та же подушка сменила расположение уже трижды. Монстр обернулся к нему, готовый, судя по изменившемуся лицу, в седьмой раз за последние пять минут вернуться к длинному монологу о вреде нетерпеливости, но замер, выбитый в перезагрузку внезапным прикосновением; висок со свежим зеленым следом от пальцев на несколько секунд растворился в белом шуме, и Инк, пользуясь возможностью, обтер залитую краской ладонь о черные шейные позвонки. — Теперь ты как птаха. По цвету, я имею в виду, — довольно заявил он, как только из глазниц Эррора исчезли помехи, а его взгляд прояснился. — Птаха здесь, может, и я, но такими темпами полетишь отсюда ты, — огрызнулся разрушитель, и его взгляд, раскаленный раздражением, загорелся прежним азартом. — Между прочим, гульдова амадина — очень красивая вымирающая птица. Я сделал тебе комплимент. — Так хочешь, чтобы я наконец вымер? — нарочито удивленный, он скрестил руки на груди; из правой ладони на пол спускалась веревка, свиваясь у ног в мягкие петли. — Хочу, чтобы мы наконец начали. Я не кисейная барышня, выдержу, если будет немного неудобно, — пообещал он, пропустив в голос притворную мольбу, и Эррор скривился от фальши, как от слишком сладкого кофе. — Из-за такого отношения я и раскладываю это все, — он обвел руками хаос на полу. — Шибари не столько о самом связывании, сколько о доверии и красоте. И единственная вещь, которую я не могу тебе доверить, — это твое собственное здоровье, ты, камикадзе, — Эррор щелкнул скелета по носу и кивнул на подушки. — Ладно, можешь раздеваться и садиться. Сейчас принесу ножницы.       Инк спустился на покрывала и сделал большой глоток белой краски — в одно мягкое, единое движение, так, что к его концу флакончик, закупоренный, снова оказался в перевязи. Вдох, выдох. Художник неспешно стянул перчатки, комбинезон, помедлив, — майку и заметил, что за завершением раздевания наблюдают. Ножницы уже лежали вне беспорядка из подушек, и Эррор, успокоившийся и соскребший с виска краску, сидел рядом, сверкая ядерно-зелеными позвонками. — Если ты птаха, то я считаюсь птенцом или просто самкой амадины? — совершенно серьезно поинтересовался Инк, но конец фразы утонул в разочарованном полустоне. — Ты идиот, — вздохнул Эррор, подавив улыбку.       Поймав тот момент, когда уголок его губы дрогнул, Инк прыснул от смеха: — Ага. Твой идиот. Так что, начнем? — Начнем. Мне не нужно повторять правила? — переспросил он, сложив веревку пополам, и медленно опустил всю ладонь на лопатку художника, горячую и приятно шершавую. — После четвертого инструктажа я запомнил. Не томи, — Инк выпрямил спину, перед началом опомнившись, покопался в одежде и еще раз пригубил фиолетовый — по костям иголками прошло острое предвкушение.       Веревка обняла согнутую шею, и Инк ощутил, как теплые пальцы закрепили небольшой узелок немного ниже лопаток. Эррор, спокойный, с таким выражением лица, которое обыкновенно бывало у него во время шитья, устроился немного сбоку и повторил то же напротив ключиц. — Знаешь, пару раз я видел подобные фото в Монстронете, — начал художник, завороженно наблюдая, как веревка останавливается посередине грудины, — но никогда не думал, что ты предложишь что-то такое. Почему не нити? — джут слегка сдавил шею, когда Эррор придержал петлю рукой и затянул новый узел, и Инк сделал глубокий вдох. — Это совсем другое, — слабое пожатие плечами. — Я ощущаю все, чего касаются мои струны, и управление ими не требует от меня особых усилий. А здесь… Я должен сосредоточиться и четко понимать, что делаю. Ты знал, что таким связыванием можно убить?       Инк ответил не сразу: пальцы двигались точно и быстро, выводя тонкую сеть, и он не смог поймать секунду, когда сложенная вдвое веревка превратилась в узел, замерший между ребрами. — Ты можешь убить чем угодно, — улыбнулся художник, прикрыв глаза и по движению петли на шее почувствовав, как новая часть плетения появилась напротив поясничных позвонков. — Гордись. Я не пытаюсь убить тебя даже тогда, когда это не требует от меня никаких усилий, — полунасмешка. — Приподнимись на несколько секунд, — потребовал он.       Крепление повисло свободнее, и, открыв глаза, Инк увидел, что ещё один — шестой? — узел лег намного дальше, чем остальные. Контрастно яркие пальцы осторожно протянули веревку под тазовыми костями, и, снова сев на подушки, он почувствовал, что тот ощутимо давит на магию. Расслабленно выдохнув, художник повел плечами: плетение, соединенное воедино у первой петли, стянуло тело — не неприятно, но непривычно и щекотно, будто внутри его грудной клетки заточили острый язычок пламени. Уже без слов он приподнял руки, позволив Эррору провести веревку под мышками и, касаясь джутом надкостницы, пропустить его между верхними узлами. — Это успокаивает, — всегда яркий, оглушительный голос прозвучал непривычно тихо, даже слегка хрипло. Кости, мягко, но тесно скованные вязью, вспыхивали мерными маятниками касаний. В моменты, когда Эррор садился перед неподвижным художником, чтобы на его грудной клетке растянулся ещё один жестко очерченный ромб, Инк с улыбкой видел, как разрушитель быстро поправляет очки, хмурясь, — на деле щурясь — отмеряет место для нового узла, а его пальцы работают словно неподвластно разуму, умело, точно. — Это правда так похоже на работу с нитями? — он сглотнул, встретившись со спокойными кольцами зрачков. — Нет. Я тренировался, — Эррор снова скрылся за спиной Инка. Тот попытался оглянуться, но предупреждающее шипение вернуло его на место. Верно, одно из правил. — Я уже хочу узнать, как это выглядело. Только не говори, что был у Сливки, — он не сдержал смех, смешавшийся с очередным вздохом из-за плеча. — И не надейся. Украл у пуговичного Свапа манекен и вязал на нем. Мне уже давно хотелось попробовать что-то такое на тебе, и, — веревка скользнула под плетением, зафиксировав его, — я не ошибся. Выглядишь как минимум неплохо. — То есть ты лапал манекен, хотя под рукой у тебя была такая непревзойденная модель, как я? — более не ощущая на себе теплые сковывающие касания, Инк пошевелился и даже привстал на коленях. Один из узлов впился в тазовые кости, пустив по ним тянущее удовольствие, но в остальном вязь никак не мешала движениям. Художник свел ноги и выгнулся в спине от второго слабого разряда. — Я лапал манекен именно ради такой модели, как ты. Чтобы ты знал: во время первой попытки пластик лопнул — настолько туго я все затянул, — поделился разрушитель, отойдя на несколько шагов и с удовлетворением осмотрев изящное, сильное тело, оправленное в плетение. — Как по мне, это того стоило. Что насчет нескольких фото? — Ищешь материал для онанизма? — Инк легко поднялся и потянулся, демонстрируя закатившему глаза Эррору грудную клетку, покрытую вязью черных лоз и жесткого джута. — С тобой захочешь — в туалете не запрешься, — он взял телефон с дивана и так, словно все происходящее интересовало его исключительно с эстетической точки зрения, потребовал: — Позируй, материал для онанизма.