Граница снов

995 год Эры Пустоцвета, 1 год до начала Эры Теней

— Когда-то на месте парка Его Высочества стояло кладбище. Давным-давно, в ту пору, говорят, даже королевства Сайнур не было. — Полуслепой сторож улыбнулся Велену, обнажая сгнившие пеньки зубов, и устремил невидящий взгляд вдаль. — Могилы-то все перенесли, да только кто-то мог и остаться. Велен качнул головой, фыркнул, сдувая вьющуюся тёмную прядь, и перебрал пальцами рукав камзола. Бархат отчего-то казался жёстким, заскорузлым, будто от крови. Велен повёл плечами, вспоминая. Он приходил в этот парк третью седмицу, каждый вечер бродил по тёмным тропкам меж светлых осин и величавых пихт, отдыхая душой от бесконечной вереницы дел и беспокойства. Его жена, величественная Анита, чувствовала себя плохо в последние дни: жар, головокружение, боль. Повитуха строго-настрого запретила ей вставать с постели и велела никого не пускать, даже обеспокоенно мечущегося по особняку мужа. Его, Велена! Будущего отца! Под сапогом хрустнула, ломаясь, ветка, испуганно примолкли птицы. В парке Его Высочества, разбитом то ли три века, то ли пять назад, птицы вели себя привольно и совсем не боялись людей. Но иногда они замолкали, будто прислушиваясь, а после начинали петь ещё громче. Велен этих пернатых тварей не любил: суетливые, громкие, бесполезные. Он поджал губы и ускорил шаг. Октябрь дышал в спину холодом. Красил в жёлто-оранжевый листья, а после срывал их, обтрепавшиеся, и уносил прочь. Деревья шуршали обиженно и тревожно — Велен, казалось, мог слышать их бесконечные сетования. Но вдруг сквозь шелест и птичьи трели до него донёсся иной звук. Будто бы скрипка плакала под смычком, ведомым гениальной рукой. Велен остановился, вслушиваясь в чудесную мелодию, завертел головой, пытаясь отыскать источник. Тщетно. Скрипка пела о доме и о любви, оставленных за границами прошлого, стенала об ушедших за горизонт днях. Велен впитывал этот мотив, откуда-то зная, что он бесконечно важен. На очередном витке мелодии, когда всё, казалось, близилось к кульминации, его внимание привлёк иной звук. Громкие голоса, развязные интонации — столичная молодёжь решила посетить парк Его Высочества. Мелодия оборвалась. Велен чувствовал себя потерянным, словно он лишился части себя. Немаловажной части. Разозлённый этим, он покинул парк и ночью не ведал сна. Мысли тревожила скрипка и загадочный музыкант. Велен возвращался и возвращался в этот парк, ходил по дорожкам, и иногда ему удавалось поймать ускользающую мелодию. Но он ни разу не слышал её целиком. Он спрашивал у редких прохожих, не слышали ли они этой мелодии, но все отвечали отказом, а после смотрели в спину, как на сумасшедшего. Велен себя сумасшедшим не считал, он полнился здоровьем и энергией, толкающей вперёд. Старый сторож покачал головой и вздохнул, выводя Велена из мыслей: — Не ходили бы вы за музыкой, ваша светлость… — Благодарю за беспокойство, — сухо кивнул тот и поспешил прочь, прислушиваясь. Кладбище… Старик хотел сказать, что Велен слышит призрака? Какая нелепица! Чародеи, сколь бы ни были невыносимы в вопросах финансов и этикета, надёжно стерегли границу снов и смерти. И гости из-за границы под самым носом Конклава? Велен не желал верить в подобный вздор. Но не верить не получалось. Музыка то звала его за собой, то оставляла ни с чем в переплетении ветвей и троп. Их Величества сводили с ума противоречивыми указами. Аните нездоровилось, и оттого казалось, что над родовым особняком сгущаются грозовые тучи. Лишь парк и попытки найти загадочного музыканта приносили краткое успокоение. И они же медленно сводили с ума. Велен так и ходил бы, снедаемый гневом, беспокойством и неясной тоской, но помог случай и одна из бесстрашных птиц. В тот вечер парк встречал его робким шелестом листьев и мелодией, ударившей наотмашь по душе. Пела не скрипка, нет, — почти над головой Велена, на отступающей от серого ствола ветви, сидела маленькая птичка, цветом так похожая на летнее полуденное небо. Она расправляла светлые крылья и, склоняя голову набок, смотрела на Велена яркими жёлтыми глазами. Тот застыл, удивлённый, оглушённый доказательством: плач скрипки слышал не только он. Ему это действительно… не показалось. Птица вспорхнула с ветви и полетела вглубь парка, оглядываясь, будто звала Велена за собой. У того и мысли не мелькнуло ослушаться: мелодия околдовывала, манила неразгаданной тайной, обманывала, как замужняя женщина, обещающая совместный досуг. Велен нырнул вслед за птицей в переплетение кустарника, оцарапавшись о мелкие колючки, и с изумлением остановился. Тишина обрушилась на него разом: оборвалась песня, умолк шелест листвы, даже ветка, неосторожно примятая сапогом — и та не хрустнула. Велен насторожился, сбрасывая морок, поджал губы, оглядел тёмные кроны деревьев. Птица исчезла, точно и не было её. Велен обернулся, намереваясь немедленно покинуть это место, но ветки сомкнулись прочной стеной — не вырваться, не исцарапавшись до кости. Тогда он зашагал вперёд. С каждым шагом парк густел, раскидистые кроны не пропускали свет солнца. Холодало. Заплакала скрипка. Велен приободрился, зашагал быстрее, прислушиваясь, пока не вышел к огромному клёну, чей ствол, казалось, не могли бы обхватить пять мужчин. В корнях клёна покоился разбитый могильный камень со стёршейся от времени надписью, а подле него сидела солнечная дева в небесном платье. Смычок, повинуясь движению тонкой руки, порхал над скрипкой, едва касаясь сверкающих струн. Скрипка пела о любви и надежде, оставленных в сгоревшем доме. Скрипка пела о вере в чудо и сложностях на пути. Скрипка пела — и что-то внутри Велена отзывалось на её пронзительный плач, умоляло коснуться девы и ей помочь. Велен шагнул к сплетению корней, чувствуя, как сам воздух встаёт для него преградой. Вкруг девы взвились тёмные призраки, лишённые человечьих черт, зашипели на Велена яростно и горько. — Кто ты? — Ветер впился в лицо ледяными иглами, унёс прочь короткие слова. Но Велен не отступил. Подошёл почти вплотную, ещё полшага — и можно коснуться солнечных волос, понять, о чьём доме поёт эта скрипка. Его ли, Велена, звала она так отчаянно. Дева подняла голову, и сердце Велена насквозь пронзил жёлтый звериный взгляд. Он опал на колени, не чувствуя отнявшихся мигом ног, и еле слышно выдохнул: — Кто ты? Дева отняла смычок от скрипки, обрывая зовущую мелодию, и инструмент золотой пылью истаял в её руках. Темнота рассеялась — призраки отступили, скрывшись в переплетении корней, и сквозь полуоблетевшие кроны на лицо Велена упал робкий солнечный луч. — Здравствуй, — прошелестела дева и коснулась его щеки ледяной ладонью, — проводник мой. Ты так долго не приходил… Велен отшатнулся, с ужасом замечая: дева бесплотна. Сквозь прекрасное лицо виднелся мшистый могильный камень. — Кто ты? — вновь повторил Велен, силясь подняться на ноги или отмахнуться от неё рукой. Казалось, будто на конечности повесили неподъёмные стальные гири. — Тш-ш, — дева коснулась кончиком пальца его губ, замораживая все непроизнесённые слова, и вмиг оказалась слишком близко, столкнулась кончиком носа с его. …Велен очнулся на парковой поляне от холода. Сумерки укутали деревья в чернильный саван, искрами звёзд усыпали небосклон. Велен сел, путаясь пальцами во влажной траве, повёл ноющими плечами. Он смутно помнил, будто бы долго бродил по парковым дорожкам, прислушиваясь к пению птиц и неслышной музыке яркой осени. Отчего же он столь устал, что решил прилечь на холодную траву — так вспомнить и не смог. Велен потёр лицо, смывая ладонями дремотную одурь, зачесал волосы назад. С удивлением выпутал из густых прядей маленький цветок, так похожий на летнее небо в полдень — с жёлтой солнечной сердцевиной. Покрутил его в руках, чувствуя смутное неоформленное узнавание. И положил в карман.

***

Через трое суток жена Велена, величественная Анита, умерла, давая жизнь их дочери — солнечной Лаоре. Девочка смотрела на убитого горем отца не по-детски умными, отчего-то знакомыми глазами и улыбалась. …ещё через декаду на столицу напали первые твари изнанки.