Граница снов

554 год Эры Теней

Ханна ушла. В доме царила тишина, а за его пределами еле слышно шелестели листья и перекрикивались вороны. Гнажек перебирал свежие травы: узловатые корни ромашки, шершавые хвоинки розмарина, узорные листы дикой ежевики, велюровая мята, чабрец… Запахи смешивались, накладывая сладковатые нотки на горькую пряность, и от этого кружилась голова. Ханна ушла. Не сказав ни слова, не спросив разрешения — только прошелестели шаги, будто и не человек она, а змея, да дверь хлопнула. Гнажек искусал губы, гадая, куда её понесло. Руки дрожали. Чуткие пальцы наткнулись на ветку шиповника, и Гнажек одёрнул руку, поднёс к губам, слизывая солёную кровь и горечь травяного сока. Замер на долгую минуту, вслушиваясь в шелест леса. Ханна не вернулась. Обычно она спешила к своему мастеру, стоило возникнуть хотя бы намёку на опасность. Прикладывала к царапине ледяные руки, гладила скованно и неловко — и боль проходила, стиралась, словно её и не было. Сейчас же Ханна ушла — и пропала, точно духи увели. Гнажек стиснул кулаки, поморщился болезненно — кольцо-коготь острым клювом вонзилось в ладонь. За дверью раздались шаги. Гнажек скорее чувствовал их, чем слышал — медленные, уверенные, тяжеловесные из-за обитого металлом каблука. Ханна шагала иначе — легко, скользяще, словно и вовсе не касалась земли. Пронзительно, рыдающе скрипнула дверь. Шаги загрохотали по дереву пола, в воздухе пахнуло нагретым металлом, тленом и копотью. Гнажек поднял перед собой пустые руки, распахнул глаза — незрячие, залитые тьмой, — точно ещё мог что-то ими увидеть. Сухо каркнул: — Кто здесь? Шаги замерли на середине пути. Зашуршала тяжёлая ткань, чиркнули камни огнива, — о, Гнажек слишком хорошо знал этот звук! — потянуло дымом и жаром, и лишь тогда, наконец-то, раздался хриплый голос: — Что же ты, Гнажек, — до боли знакомые интонации — насмешка, деланная скука, укор. — Не узнаешь старого друга? — Иммен, — выдохнул тот и расслабил сведённые плечи. — Не ожидал тебя встретить после… всего. Иммен лающе хохотнул: — А уж я-то как не ожидал! Думал, сгниёшь себе тихо в лесу… Или тварь сожрёт, — его тон стал презрительным и едким. — А ты аж лоснишься, тёмный выродок. На чужих-то душах. — О чём ты говоришь? — Гнажек отступил на шаг, наткнулся на стол поясницей и едва не упал. Опёрся руками — пальцы погрузились в травы, ладони ужалили тонкие шипы. — Я не крал чужих душ. И Ханна… — Слепец! Слово ударило наотмашь, и голова Гнажека дёрнулась, точно от пощёчины. По ногам, от ступней вверх, заскользила ледяная тьма — верная спутница его гнева. Она легла на плечи гладкостью шёлка, свилась в глазницах клубком червей. — Ты пригласил в тело безвинной девочки хищную тварь и даже этого не понял? О великий мастер Гнажек, ослепший от любви! — Замолчи. — Твоя «Ханна» декаду как убила Янека, сожрала несколько десятков человек, а сейчас, в эту самую минуту, радостно пожирает мастеров Совета. Это ты заставил её убивать! — Замол… — Нет, ты услышишь правду, самоуверенный фигляр, даже если мне придётся затолкать её в тебя силой! — Замолчи! Гнажек завыл, взмахнул руками — и с пальцев острыми пиками сорвалась тьма. Иммен вскрикнул, что-то тяжёлое упало и покатилось к углу. Гнажек осел на колени, выпитый до дна этим порывом, ударился затылком о стол. Травы посыпались вниз — на пол, на дрожащие плечи; запутались в волосах. Гнажек закрыл лицо руками. Глаза пекло, будто в них насыпали свежие уголья, тьма жалила краткими укусами сквозь рубаху. Он всегда знал это. Но так глупо, так малодушно не хотел верить, отрицал, находил тысячу и один повод для оправдания — и себе, и… той, что пришла к нему вместо Ханны. Действительно слепец. Гнажек задыхался, царапал горло острыми ногтями. В ушах грохотала кровь, голову разрывало тоскливое многоголосье: ты знал-знал-знал. Он, погружённый в себя, поздно понял: запах дыма усилился. Потёк по горлу вязкой горечью, заставляя кашлять, хватать крохи чистого воздуха пересохшим ртом. Жар лизнул лицо, вгрызся кривыми зубами в протянутую навстречу ладонь, и Гнажек, баюкая, прижал её к груди. Гулко, жадно завыло пламя. — Иммен?.. Тот отозвался из-за гудящей завесы огня, кинул насмешливое: — «Погрузить отступника во свет, так, чтобы не коснулась его и кроха тьмы». Как думаешь, действенен ли способ? — Иммен! Ты же тоже!.. — Нет, — коснулся уха ледяной выдох, и Гнажека продрало ознобом по хребту: он не узнал голоса, — мы совсем не похожи, человек. Пламя взвыло ещё громче, подкралось на когтистых лапах к Гнажеку, опалило одежду и волосы. Он вскочил на ноги, кинулся к выходу — но встретил лишь огонь, невыносимо жаркий, голодный. Тьма с шипением отступила, просочилась сквозь половицы в землю. Бросила его, как опостылевшую игрушку. Гнажек закричал.

***

Ночной лес полнился звуками и жизнью — ухали совы, стрекотали насекомые, царапали плотную кору мелкие зверьки. Но перед рассветом затихали даже самые стойкие. Забирались в тёплые норы, взлетали в укромные гнёзда, готовясь к дневному сну. Ханна смотрела на догорающий остов их норы, их с Мастером дома, и не видела — золотые глаза застилала ярость. Она заигралась. Слишком далеко ушла за девочкой, пахнущей новой жизнью, слишком расслабилась, ведь до сих пор играючи справлялась с любой бедой. И вот теперь… Она успела в последний момент. Вытащила из-под падающей балки изъеденное огнём тело, едва дышащее, родное. Касалась сплавившейся с кожей ткани, спёкшихся в корку волос, слышала едва ощутимое дыхание. Жив, о Пресветлая, жив! Но надолго ли? Ханна кусала губы и жалела, что так сильно привязалась к нему — человеку, что вытащил её через границу мёртвых, щедро оплатив привратникам переправу. Жалела, что так спешила ощутить себя живой — снова, спустя долгие пять сотен лет. Перекидывала на Мастера чужую тьму, виток за витком, и это связало их прочнее любых цепей. Теперь цепи выдирались с мясом, тянули жизнь и свет из Ханны, чтобы передать умирающему Мастеру. Она отдавала — щедро, не жалея. Руки коченели, сердце, только-только забившееся, замедляло ход. И эмоции — боль, ярость, печаль, надежда — застывали вместе с ним. Страшные ожоги Мастера стремительно затягивались новой кожей — ещё тонкой, нежно-розовой. Чёрная корка обугленной плоти сползала с него, как старая змеиная кожица. Дыхание выровнялось — Мастер спал, восстанавливая потраченные силы. Ханна сидела рядом. Холодная. Недвижимая. Мёртвая.