Розка и Янка: Истории

«Роза-берёза, такая же каланча!» «Эй, Розка, ты в темноте одевалась? Что это за косая кофта бомжа? Позорище!» «Роботенко! Это что за выражения? Дневник на стол, а завтра отца в школу! И напомни ему, что он ещё за разбитое в коридоре окно не заплатил». «Роботенко! Я запрещаю тебе появляться на моих уроках с распущенными волосами! Ты только и делаешь, что их разглядываешь и заплетаешь-расплетаешь. Повтори-ка, что я только что сказала!»

Роза ненавидела школу, ведь школа первая начала её ненавидеть. Роза не вписывалась. Слишком яркая, слишком шумная, слишком активная — за это её не любили ни одноклассники, ни учителя. Первые, ко всему прочему, постоянно дразнили из-за высокого роста, очень светлых волос и странноватой манеры одеваться. За эту самую манеру, кстати, ей попадало и от учителей. Какой шестидесятилетней математичке или русоведке понравится ученица, которая сегодня одевается с ног до головы в чёрное и обвешивается цепями, а завтра, словно попугай, напяливает жёлтые колготки, красно-жёлто-голубо-чёрную кофту и мини-юбку? Розка плевать хотела на школьную форму, одеждой она выражала себя, и никто не мог заставить её надеть унылое коричневое платье по колено с ещё более унылым чёрным фартуком. Они напоминали Розе траурное одеяние, а уж с чем-чем, но с горем ей ассоциироваться совсем не хотелось. Она в свои юные годы уже хватила его сполна, и просто желала побыстрее оказаться на радужной стороне жизни. Даже если символом радуги являлась порядком растянутая трикотажная кофта. Единственным предметом, который Роза по-настоящему обожала, был английский. Вела его только-только закончившая московский педвуз и вернувшаяся в родной Катамарановск Жанна Валерьевна. С первого же урока она смогла заинтересовать Розу иностранным языком, и та с удовольствием разучивала новые слова, штудировала грамматику, и даже тренировала правильный акцент по программам Ричарда Сапогова. Да и сама Жанна Валерьевна так нравилась Розе, что она даже немного ей подражала. Например, учительница особенным образом писала пятёрку — «верхушка» цифры загибалась, словно знак приставки. Роза быстро «схватила» эту особенность и, несмотря на замечания училки по математике, писала пятёрку именно так до самого десятого класса. И, если честно, Розе даже немного нравилось «вымораживать» учительниц. Потому что замечания, приводы к директору и вызовы родителей значили внимание. А именно внимания Розе не хватало больше всего на свете. И ещё принятия и понимания. Да, она могла шутить, балагурить, огрызаться, а иногда и драться на публике, но в глубине души, там, куда никто не имел доступа, ей было чертовки одиноко, прямо-таки до отчаяния. Розе хотелось найти человека, который воспринимал бы её не как белобрысую дылду-клоунессу, а как эмоциональную, способную любить и поддерживать, творческую и неглупую девчонку. И она нашла такого человека. Правда, уже после школы.

***

«Рыжая-рыжая, конопатая, убила дедушку лопатаю! Да хотя, наверное, он сам помер, когда увидел, что у него такая внучка отстойная». «Снимай свои очки, снимай, снимай. Думаешь, крутым везде солнце светит? Так ты и не крутая, неженка-театралка херова! А очки у тебя прикольные, дай их сюда. Быстро дай, говорю!» «Чего молчишь, Шершанская? Фантазия иссякла? А как на партах рисовать, так тебе её не занимать! Двойка и двойка в четверти». «Шершанская! Чего это ты на каждом повороте шнурки завязываешь? Филонишь? А ну, быстро в круг и побежала со всеми! Хотя, судя по всему, ты и ходить-то особо не умеешь, не то, что бегать».

Яна ненавидела школу, ведь школа первая начала её ненавидеть. Все и вся говорили ей о том, что она не достойна здесь находиться, что она недостаточно умна, усердна, способна, да и вообще недостаточно хороша для столь престижного учебного заведения. Она не успевала почти по всем предметам: на литературе витала в облаках, размышляя о глубинных смыслах стихотворений и рассказов, но боясь высказать свои мысли вслух; на физкультуре хилую и худую Яну никто никогда не брал в команды, а на разминочном беге она мгновенно выдыхлась и чуть ли не выкашливала лёгкие в раздевалке; математика, физика и химия же просто были для неё тёмным, непроходимым лесом. С ней никто не общался, казалось, временами одноклассники и учителя и вовсе забывали о бледной рыжеволосой девчушке, сидящей, согнувшись, за последней партой и мерно разрисовывающей столешницу замысловатыми узорами. Если же о Яне вспоминали, то только в негативном ключе — пацаны постарше могли с лёгкостью отобрать у неё заграничную ручку, очки или даже часы. Мелкотня подставляла подножки или давала обидные прозвища. Даже учителя были не против уколоть Яну. Например, сухая, жилистая, похожая на мужика училка по физре с невозмутимым видом высмеивала Янины физкульт-способности перед всем классом, поощряя ребят ещё больше доставать Яну. Ведь это так легко — она никогда никому не давала сдачи. Да, у Яны были хорошие отношения с родителями, и она могла пожаловаться им, но ей было просто стыдно признаться в собственной несостоятельности, даже, по её мнению, ущербности. Родители ведь надеялись, что из Яны вырастет стойкая, хваткая, целеустремлённая и честолюбивая продолжательница их научных идей, а на деле получилась лишь тихая, закомплексованная и погружённая в себя недолюбленная девчонка, от которой буквально откупались всякими красивыми дефицитными штуковинами. Яна это прекрасно понимала, и ей было грустно от того, что очередные чертежи и проекты маме с папой важнее, чем их дочь. Яне хотелось найти человека, который воспринимал бы её не как затюканную бледную моль, а как добрую, тонкую, без слов понимающую настроение других лиричную девушку. И она нашла такого человека. Правда, уже после школы.