Розка и Янка: Истории

— Эй, Шершняга, ты где, нахрен? — чуть ли не с ноги открыл дверь в их квартиру Роза. — Я здесь, — донеслось с кухни. — Ты, блин, посмотри, какую мне дичь вкипитярили! Твой тёзка, нахрен, такая же погремуха у него! — гневно воскликнул Роза, закатывая рукав и срывая с предплечья повязку. Взору Шершняги, который мирно курил самокрутку, сидя на табуретке у окна, открылась «дивная» картина — на предплечье Розы было изображено нечто, смутно напоминающее Волка из «Ну, погоди», нарисованного маркером. — Что это? — делая затяжку, спросил он. — Татуха, нахрен! Точнее, не татуха, а галимое позорище, блин! Я просил волчару, а они мне бабку ларьковскую нахреначили! Спасибо, нахрен, мастерам, мне теперь руку придётся ампутировать, иначе как на концертах появляться? Меня даже самые отстойные замшелые рокеры засмеют! И он, тяжело дыша, опустился на соседнюю табуретку. — Отстой грёбаный, — закуривая, прошипел Роза. — Роза… Кажется, я знаю, как тебе помочь… — прошептал Шершень. — Как ты мне тут поможешь, блин? У тебя циркулярка в карманчике залежалась? — фыркнул Роза. — Нет… Я как-то слышал, что татуировку можно свести дома. Роза резко выпрямился. Даже через тёмные стёкла очков Шершняга заметил его заинтересованный взгляд. — И как же, академик Вернадский? — спросил он. — Вот этой вот… хреновенкой, — Шершняга подошёл к мойке и взял с её бортика металлическую сеточку для посуды, — и марганцовкой. — Не, ну, это, конечно, дичь полная, но что мне нахрен остаётся? Всю жизнь ходить с повязкой? Или реально руку оттяпать, блин? Давай, неси свои реактивчики-сегригивчики! — вздохнул Роза. И Шершняга, кивнув, принялся обустраивать для Розы целую лабораторию: нашёл под ванной потёртый кулёк марганцевого порошка; нарезал несколько пакетов, дорогого, между прочим, удовольствия; ошпарил кипятком сеточку для посуды и, наконец, достал из шкафа бутылку водки. — Ты чего, блин, принять на грудь решил для храбрости? — с нотками испуга воскликнул Роза. — Нет, это чтобы обеззар…обез…в общем, чтобы грязь не попала, — пояснил Шершень. — Аааа, — медленно кивнул Роза. — Ну, тогда хорошо. Давай, исполняй, Склифосовский! Шершняга от волнения даже поднял затемненные стекла своих очков — так боялся, что нанесёт жгучую марганцовку куда-то не туда. — Роза… — присаживаясь напротив него за стол, начал Шершень, — ты готов? — Всегда готов! — хохотнул тот, снимая очки. На мгновение их «обнажённые» глаза встретились, и Шершняга, вздрогнув, быстро отвёл взгляд. Ну не мог он смотреть в Розины яркие зелёные глаза и не испытывать чего-то такого… неправильного, в общем. Суетливо намочив водкой кусок ваты, он протёр ею предплечье Розы и всё-таки сделал пару глотков огненной воды прямо из горла. — И мне тогда уж тоже дай, чего ты, блин, жадишься, — усмехнулся Роза, забирая у него бутылку. Пока он пил, Шершняга развёл в мисочке немного марганцовки, и всё тём же куском ваты начал наносить малиновую жидкость на свежую татуировку Розы. — Ой, чёрт, жжётся как, Шершняга! — тут же зашипел Роза. — Это же у тебя рана, получается… — усердно натирая его руку, сказал тот. Превратив и без того травмированное предплечье Розы в одно большое красное пятно, Шершень закрыл рану несколькими пакетами и перевязал её большим махровым полотенцем: — Теперь три часа надо так ходить. — А потом что? — Наверное, надо тереть. — Блин, Шершняга, ты сказал «наверное»? — воскликнул Роза. — Ну, Роз, я сам впервые это делаю, — ссутулился Шершень. — Подопытным кроликом быть ещё не приходилось, — мотнул головой Роза. — Ну, ладно. Ты ж мой самый близкий кореш, я тебе доверяю, блин. — Спасибо, Роза, — еле заметно улыбнулся Шершняга. — Да всегда пожалуйста, нахрен, — хлопнул его по плечу перевязанной рукой Роза. В ожидании действия марганцовки они выпили всю оставшуюся водку. Шершняга, которого от спиртного, да и без него, вечно клонило в сон, пошёл прилечь на диван, а Роза остался наедине с пустой бутылкой на кухне. Руку жгло неимоверно — казалось, что на неё без остановки льют кипяток. «Кипитярят», хотелось бы сказать Розе, но что-то сейчас ему было не до шуток. Дождавшись нужного времени, он растолкал Шершня и, надев очки, чтобы нечаянно не выдать своего весьма подавленного состояния, сел рядом с ним на диван. — Ну, пошли хренчить эту дичь, блин. Чувствую, без руки ты меня оставишь, дружок. — Да всё в порядке, Роза, — сам Шершень не был ни в чём уверен, просто хотел поддержать его. — Я сейчас сеточку сюда принесу. И он, покачиваясь, вышел из комнаты. Роза же, стараясь дышать как можно глубже, чтобы не так чувствовать боль, откинулся на спинку дивана и поднял очки на голову. — Роза, ты готов? — повторил, похоже, вопрос дня, Шершняга, садясь с ним рядом. — Увсегда готов, * — хохотнул Роза. Тогда Шершень аккуратно снял с его руки сначала полотенце, а затем и полиэтилен. Роза цокнул языком — татуировка выглядела хуже, чем он мог себе представить, всё предплечье покраснело и распухло. — Вот это жесть, нахрен, — без присущего ему задора сказал он. — Роза, — едва дыша, посмотрел на него Шершень, — может, не будем? — Ну, раз сказал «А», говори и «Б». Давай уже, блин, дольше раскачиваемся! И Шершняга, глубоко вздохнув, положил Розину руку себе на колени и прикоснулся к ней металлической сеткой. Розу тут же прошиб дикий озноб, и он еле сдержался, чтобы не отдёрнуть руку. Однако Шершень всё равно почувствовал, как ему больно. — Блин, Роз, я не могу, — чтобы скрыть стыд, он опустил затемненные стёкла своих очков. — Да прекращай, что ты как кисель, нахрен? — свёл брови Роза. — Плюнул, дунул и понеслась! Или мне уж тогда дай. С этими словами он выхватил сетку из его рук и с силой теранул ею по своей неудачной наколке. Боль была настолько дикая, что у Розы на глазах выступили слёзы, а переносицу заломило. Но он, собрав волю в кулак и закусив губу, принялся орудовать сеткой как можно быстрее. Шершень, с ужасом глядя, как Роза, без преувеличения, стирает себе кожу, и не зная, что предпринять, как ему помочь, просто положил свою походевшую ладонь ему на плечо. Так они и сидели, пока Роза, можно сказать, занимался самоистязанием. Через несколько минут, превратив своё предплечье в фарш, Роза, наконец, остановился и посмотрел на Шершня: — Ну, как? — Рисунка больше нет, — выдавил Шершняга, находясь на грани обморока. — Всякую дичь я видал, но такого — никогда. Это вообще ад какой-то, нахрен! Но сработали твои реактивчики, нет больше хренотени стрёмной. Спасибо, дружище! И он потянулся к очкам, но Шершняга неожиданно для самого себя перехватил его руку: — Твои глаза… — еле слышно сказал он. — Что с ними? Окисляются, нахрен, от твоей этой экзекуции? — перепугался тот. — Глаза у тебя красивые, Роза. Аква…аквамариновые, — зарделся Шершняга. Как часто бывает с зелёными глазами, от сдерживаемых (и не очень) слёз они действительно стали бирюзовыми. — Ты чё, блин, — нервно усмехнулся Роза, — обычные глаза. Не лучше уж твоих этих… васильков, нахрен. — Нет, Роза, это правда. — Вроде бы я сейчас тут в болевом, нахрен, шоке, а не ты. Шершень, — он положил ему руку на лоб, — ты в порядке? — Нет, — внезапно честно сказал тот, — мне… не по себе из-за того, что ты… с собой сделал. — Так, блин, — Роза удивительно проворно стащил с его носа очки, — ты мне тут не это, короче! У тебя что ль глаза на мокром месте? Ну ты даешь! Я тут, нахрен, в жопу раненый олень, и не раскисаю, а ты начинаешь! Давай, короче, — он будто невзначай приобнял его и подал ему полотенце, — приходи в себя. — Роз, — зарывшись лицом в полотенце так, чтобы не видеть умопомрачительно яркой бирюзы Розиных глаз, которая буквально била его в сердце, сказал Шершень, — давай мы с тобой договоримся? — О чём? — В квартире и вдвоём — никаких очков. Не хочу этих границ. — Да без проблем! Любой, блин, каприз, — привычно махнул израненной рукой Роза, отчего ему тут же стало нестерпимо больно. — Шершняг, раз уж мы разобрались с нашими чудесными глазёнками, может, перемотаешь мне руку? А то тут кровища хлещет. По ходу, любимый ковёр твоей бабули окропили красненьким, нахрен. — Всё, пошли, — встрепенулся Шершняга. Весь оставшийся вечер он украдкой наблюдал за Розой. Во-первых, смотрел, чтобы ему не стало плохо после неудачной тату и ещё более травмирующего сведения. А во-вторых, постоянно поглядывал на его глаза. Краснота ушла вместе с болью — теперь они были чистого травяного цвета, никаких морских оттенков. Шершняга сделал мысленную пометку — глаза Розы выдают его настроение и состояние. И пообещал себе всегда следить за тем, чтобы они вновь не зааквамаринились. * отсылка к "Бриллиантовой руке", где у героя Папанова подобный говор.