Фрументум, бард!

I promise to myself, Me and no one else I am more than this I am the fire... "I am the fire", Halestorm

«В замке Кусландов», – слышится в шепотках служанок-кокеток, красующихся перед городскими парнями. «Это – на отправку в замок», – сурово командуют бородатые торговцы, только ступив с трапа корабля на рыночную площадь. «Из кусландского замка прибудут завтра», – хватается за голову начальник городской стражи перед строем рекрутов. «Из замка», «в замке», «за замковыми воротами», – слышится отовсюду в городе. Город лежит у морского побережья, над побережьем высится пологий холм, холм венчает разряженный во флаги с крылатым лавром замок… Только это, строго говоря, не так. Самое первое занятие историей старик Олдос начинает с того, что стык в стык раскладывает карты, схемы хайеверских улиц, чертежи замков – родного и не только, – и осторожно прижимает земли Коркари тяжелыми, с набрякшими венами ладонями: – Обратите внимание, миледи, как спроектированы стены. Замки более позднего периода постройки, такие как Пик Дракона, Хагрейв или Иджхолл, отличаются от Башни Бдения и Хайевера; у них укреплены лишь обращенные к неприятелю стены, в то время как последние приспособлены держать круговую оборону. Они построены до объединения Ферелдена рукой Каленхада Великого; если быть точным в определениях, это не замки, а крепости, готовые к нередким в те времена войнам всех против всех… Эвайле семь лет; ей не хватает роста, чтобы разглядеть все карты и схемы, и очень хочется встать на лавку коленями, но настоящие леди так не поступают. Поэтому она тянется на носочках, локтями опираясь о край стола, пусть так стоять неудобно – затекает шея, под ладонями осыпаются чернильной пылью устаревшие списки карт. Она запоминает чертежи, и схемы, и объяснения, и набрякшие вены на руках Олдоса, и как он подслеповато щурится, отыскивая вдоль побережья интересующую его крепость, и что лак на столе весь в трещинах, в которых путаются солнечные блики, и что родной Хайевер крепость, а не замок, запоминает тоже накрепко. Хайевер – крепость их семьи и ничья больше. В церквушке подле алтаря мрамор отполирован коленями десятков Кусландов, что были до неё и брата (потому что ни перед кем, кроме Андрасте и короля, Кусланды не преклоняют колен); в библиотеке старые книги хранят следы их рук; в галерее остаются светлые пятна на стенах там, где веками висят портреты дедов и прадедов – их снимают только для того, чтобы протереть пыль, и когда Эвайле исполняется шестнадцать и мать доверяет ей руководить слугами накануне свадьбы брата, она лично поправляет углы гобелена с выцветшим суровым лицом Сарима Кусланда. Хайевер не просто хранит историю рода; Хайевер – сама по себе живая история. Эвайла с самого детства знает, что никогда этот замок не станет ее владением – если не погибнет, конечно, Фергюс, пусть убережёт их Андрасте от такого горя! – но это не мешает ей любить в крепости каждую башню и каждый камень. И это не преувеличение, пусть Эвайле уготовано однажды упорхнуть из родного гнезда к именитому мужу или государственной службе; это случится как-нибудь потом, лет через семь или даже десять, а пока ей едва-едва исполнилось десять, и она, играя с приглашенными на именины Томасом и Делайлой, безошибочно ловит их во дворе даже с завязанными глазами. Томас после некрасиво дует губы и говорит, что она точно подсматривала, если ни разу не споткнулась. Больше всего на свете Эвайле хочется взять тяжелый тренировочный меч и надрать наглому мальчишке, смевшему усомниться в её слове, зад, и даже то, что это недостойно леди, ее не останавливает. Она знает, что подбить наставника устроить им спарринг – в глупых защитных куртках, – будет не так трудно, и знает, что победит; но этого не будет достаточным, чтобы отстоять честь Хайевера. Сгоряча Эвайла клянется, что вслепую выберется из любого закутка, куда бы её Томас не завёл, Делайла страшно таращит глаза и говорит, что лучше бы им поиграть во что-то другое, но слово Эвайлы значит то, что она сказала, не больше и не меньше; и Томас туго завязывает ленту на её затылке, крутит посолонь, потом против и отводит куда-то прочь со двора. И Эвайла, конечно же, выигрывает спор, потому что она и крепость – неделимы. Потому что знает Хайевер лучше, чем кто-либо, потому что эта память – в кончиках её пальцев, в её крови истинной Кусланд, и не какому-то там мальчишке сомневаться в её слове. Годы идут. Со временем что-то появляется в жизни, что-то исчезает, что-то остается неизменным. Крепости и замки, знакомые раньше лишь по картинкам в книгах, принимают Кусландов с дочерью как дорогих гостей; Эвайла обследует подвалы Башни Бдения, поднимается на крышу Пика Дракона, любуется с балконов денеримского дворца шпилем столичного храма, но все это – приятное разнообразие, не более. У Эвайлы Кусланд есть лишь одна любовь: Хайевер. Она катает имя крепости кончиком языка во рту, пробует каждый раз как в первый, наслаждаясь тем, как сквозит в слове волчий рык, оправданный её домашним прозвищем, и как сильно и гордо звучит это имя в списке остальных, оставивших след в ферелденской истории. И как бы не было приятно бывать в гостях у вассалов или пользоваться королевской щедростью в Сатиналью, ничто не сравнится с чувством спокойного достоинства, с каким Эвайла водит по родной крепости отцовских гостей. Она показывает им гобелены в галерее славы, пахнущие сладковато пылью и дымом благородной хайеверской древесины – ткань их столь ветхая, что за них не берутся прачки даже с самыми нежными руками. Показывает прибитый над вратами щит с кованым гербом Кусландов и другой, с растрескавшейся краской, который висит под крохотной короной тэйрнира в тронном зале – Эвайла искренне гордится историями о том, как щит этот принимал удары, предназначенные королю Мэрику; и с таким же искренним восторгом водит гостей по подвалам, эхо которых помнит голоса всех Кусландов, живших на этом свете. Повзрослевший Томас Хоу не похож на прежнего глуповатого мальчишку, когда разглядывает щиты и кивает её историям; зря надеется, впрочем, слухи о возможной помолвке не умаляют детских обид. Эвайла предпочла бы старшего Натаниэля, но тот у отца нынче не в чести – отбывает в Марку и больше не приезжает праздновать Первый День в Хайевер, как бывало раньше. Впрочем, Эвайла редко жалеет об этом, раз среди гостей крепости оказываются иногда даже столь важные персоны, как принц Кайлан или тэйрн Логэйн в сопровождении дочери. Пожалуй, о последней Эвайла жалеет сильнее всего; Анора бывает в Хайевере слишком редко, чтобы они считались подругами, но спокойный уважительный интерес, с каким та гладит влажные камни в коридорах подземелий, вызывает у Эвайлы столь редкий проблеск симпатии и желание показать больше, чем другим гостям. С каждым годом – больше. Время идёт; Волчонок вот-вот превратится в Волчицу, и казалось бы, крепость станет ей тесна – но ничего подобного. Чем старше становится Эвайла, тем больше тайн и секретов открывает ей Хайевер, и тем больше места занимает в её сердце – порой настолько много, что Эвайле кажется, что вместо сердца у нее теперь тоже крепость. И она… не против так думать. Хайвер дарит ей лучшие годы и лучшие воспоминания; в его библиотеке она читает о великих королевах прошлого, в его залах учится держать меч и щит, под его крышей срывает первый поцелуй у раскрасневшегося Гилмора – тогда еще не сэра, – и после, вступив в возраст, позволяет ему щедро сравнять счёт. В их встречах нет любви, но есть нечто большее. Гилмор – часть Хайевера, часть дома; Эвайла чует скорую разлуку и торопится зачерпнуть больше, привязаться памятью к крепости ещё крепче; ей важно, чтобы первая победа на ристалище и первый опыт с мужчиной случился здесь, в соседстве с камнями и памятью о предках, наблюдающих с портретов за внуками своих детей. Эвайла слышит, что многие служанки перешёптываются – как суровы и страшны эти взгляды, – и фыркает насмешливо; нет, не суровы и не страшны. Они полни любви к семье и Хайеверу. И Хайевер полон любви к своим жителям, раз его стены не одолевает за всю историю ни один враг и единственный путь в крепость лежит через предательство. И теперь родной дом полыхает. Горят, подожжённые солдатней Хоу, гобелены и книги, покрывается копотью ненависти гранит там, где раньше его касались лишь ладони Кусландов и их друзей. Полыхают увесившие стену знамёна и щерятся баррикадам коридоры, по которым скользили, держась за руки, две закадычные-не-подруги. Эвайла уходит, как была, в натянутой на ночную сорочку кольчуге и в снятых с убитого рыцаря сапогах, пряча подпаленные кончики волос под глухой капюшон плаща тоже с чужого плеча. При ней только отцовский меч и материнское благословение; фамильный щит остаётся в горящей крепости, и за своей госпожой идёт не армия под полощущимися знаменами, но едва плетётся, капая с морды не своей кровью, верный мабари. Эвайла уходит из Хайевера, крепости своей семьи, крепости, под камнями которой похоронено её сердце. Эвайла уходит – и обещает вернуться, какова бы ни была цена.