Фрументум, бард!

Nothing on earth stays forever But none of your deeds were in vain Deep in our hearts you will live again You're gone to the home of the brave "Glory to the brave", Hammerfall

Завеса в пещерах тонкая, для того, чтобы камень в посохе сиял ровно и ярко, почти не приходится прилагать усилий. Америдан рад этому: силы ещё понадобятся. Ход ведёт его вдаль и вглубь долгие минуты пути, а может даже часы – считать шаги быстро наскучивает, а другого надежного средства Инквизитор не может придумать, как ни старается занять чем-нибудь непривычно рассеянные, спутанные мысли. Перед каждым поворотом коридора он ненадолго замирает, проверяет, прочно ли плетение барьера, чуть приглушает свет кристалла и только тогда шагает дальше, готовый к встрече хоть с гакконитами, хоть с демонами, сколько бы их ни было. Но пока Гилланайн милостива; путь чист и спокоен, в хрустком инее под ногами нет ничьих следов, кроме его собственного, а мёрзлая тишина окутывает со всех сторон, но не давит. Америдан приподнимает посох, разглядывая узоры рудных жил под коркой льда, едва заметно улыбается под нос – Оринну пришлось бы за шкирку оттаскивать от такой красоты. Медные зеленоватые прожилки разбегаются по стене для того лишь, чтобы пересечься с тёмными эверитовыми и разойтись обратно; путаный узор, текущий вдоль коридоров, мог бы стать путеводным – если бы пещеры ветвились, а не прямыми дорогами тянулись вглубь горы. Холод покалывает нос и кончики ушей даже сквозь защитный барьер, заставляет отвлечься от мыслей и приглядеться к следующему повороту. Почему-то Америдану вспоминается смех гномки перед их расставанием; пока Харон тропит её хватать перевязь с бомбами, Оринна торопливо утыкается другу носом куда-то под грудь и со сдавленным, тщательно сдерживаемым всхлипом шепчет: «Ну что, Инквизитор, на этот раз задница, в которую мы влипли, достаточно глубокая, чтобы дальше падать было некуда?» – Достаточно, Оринна. Более чем, – улыбается под нос Америдан, и кристалл разгорается ослепительно ярко, высвечивая искристые вкрапления сильверита в породе. Или это всего лишь иней?.. Рядом нет гномки, чтобы спросить о руде и металле. С Оринной и Хароном Америдан распрощался три дня как; а сегодня утром, если ничего в его ощущениях не спутали темнота и холод, отправил на поверхность и Телану. Это очень странно – столько лет спустя вновь ощутить себя… одиноким. Он уверен, что справится; в конце концов прежде, чем собрать свою команду, он долгие годы охотился на демонов без чьей-либо помощи. Америдана слышит текущая в жилах магия и вплетенная в Завесу и лёд первозданная сила, готовая откликнуться на его зов; он сосредоточен и спокоен перед грядущим боем и не позволяет себе отвлекаться, но мысль нет-нет да и сорвется назад, к началу их пути… Они прошли столько дорог. Столько пещер служили им крышей над головой, из стольких глубин они выбирались назад – вместе. Америдан уверен в своем решении, да и был ли у него выбор – перед лицом опасности, которая грозит всему южному Тедасу? – но всё-таки что-то заставляет медлить перед каждым поворотом. У развилки коридоров, первой встреченной на пути, он удобнее перехватывает посох, размахивается и стальной пяткой сбивает корку льда, добираясь до рудной жилы, и прямо в её сильверитовом теле чертит руну – не будучи уверен при этом, отмечает путь для себя или для тех, кто пойдет следом, если не вернётся. – …сиськи Андрасте, Красавчик, давай начистоту – грозит ли нам однажды ещё более глубокая задница в твоей компании? Потому что если да, – Варрик смеётся глухо, стараясь, чтобы драгоценное тепло выдоха терялось в мехе его куртки, а не пустоте коридора, – то мы возвращаемся в Скайхолд, и я пакую вещички, пока не стало поздно. С Хоуком это все было хотя бы весело… – Тебя и раньше никто не держал, между прочим, – фырчит недовольно Кассандра, показывая из-под капюшона раскрасневшийся нос. Варрик и Катастрос переглядываются – и едва не падают с ног от хохота, который чудом не трескает висящие над головами ледяные сталактиты. – Ага, ага, – в тон гномьей усмешке поддакивает Инквизитор. – И меня никто на цепь не сажал… Фен’Харел жри твою печень, Кассандра, не смотри так, я зла не держу. Просто ты катастрофически не умеешь привлекать людей в команду мирно, вот скажем… – он лыбится и тянет голосом таким елейным, что дрожь берет даже посреди леденелой пещеры. – Варрик, ну неужели ты бросишь все приключения и откажешься выпустить потом историю Инквизиции в пяти томах, один из которых – исключительно нецензурный? Разлетится, как горячие… – Да тише вы, – перебивает идущий впереди долиец, замирает в охотничьей чуткой стойке, и Варрик не успевает ни согласиться, ни опровергнуть далеко идущие инквизиторские планы. Отряд тоже застывает, знакомый с повадками спутника – впереди, вероятно, ловушка; Симпентар перед каждым шагом делает вдумчивую паузу, взглядом обшаривая стены, и до скрипа перчаточной кожи стискивает широкий нож. Наконец, опускается на корточки, бьет острием по корке льда на углу развилки и, поддевая сколы трещин, расчищает небольшой пятачок. Кассандра и Варрик ждут терпеливо, Катастрос хмурится и в нервном возбуждении едва не роет каблуком сапога хрусткий иней под ногами. Наконец, не выдерживает – перехватывает крепко посох и под испуганный окрик Искательницы шагает следом. – Lethallin, что там? – Тебе лучше увидеть самому, – после паузы негромко говорит Симпентар, прячет нож в ножны, стягивает перчатку и прикладывает ладонь к истончившемуся от сколов льду. Вздрагивает от холода, морщится, зябко ведя плечами, но руки не убирает. – С ума сошел? – хмыкает Варрик, поправляя ремень Бьянки. Катастрос с ним соглашается со смешком – мол, брат его умом никогда не отличался, – складывает щепотью пальцы, зажигая на них крохотный жаркий огонек, но охотник, отмерев от оторопи, вдруг трясет головой протестующе. – Это ты с ума сошел магией по магии шандарахать, – скрипит он сквозь холодную дрожь зубами и наконец, показывает находку. Лёд подтаял не до конца, но тепло эльфийской ладони превратило шероховатую мутную корку в прозрачный защитный панцирь, под которым зеленовато-голубым, как Хранительские заклинания, отливает завиток руны. С лица Варрика слезает ухмылка, Кассандра сосредоточенно шепчет под нос строки Трансфигураций, Катастрос трясет головой – едва не позволяя капюшону слететь с буйных лохм, – и тоже садится рядом на корточки, готовя грифель, чтобы списать себе на поля дневника незнакомый символ. – Он был здесь, – шепчет Симпентар севшим от волнения голосом. – Он всё-таки дошел. Совсем один, и… В горле поперёк встаёт спазм, пауза выходит долгой и мучительной, и Катастрос, отвлёкшись от шелеста страниц, вздыхает со снисходительным пониманием. – Мы найдем его след, lethallin, – подумав, он все же кладет ладонь на плечо спутника и треплет неловко, будто стесняясь внезапной слабости старшего брата. – Обещаю. Не сказать, что инквизиторский отряд намеренно оставляет за собой следы. Попросту так повелось со временем: Оринна любит остывшими угольками малевать на стенах что-то обязательно смешное и непристойное, Телана не отказывает себе в удовольствии пообщаться с духами незнакомой местности, Харон дотошно ведёт дневники, за годы пути так и не выработав привычку хранить их хоть сколько-то бережливо и не терять постоянно выпадающие где попало заметки. Зачастую именно этими страницами Америдан растапливает костер; поначалу шутит – и не жалко Харону потраченных чернил и времени, – но тот отмахивается, хмыкает, мол, вся прелесть в процессе, а судьба заметок его уже не волнует. «Не в библиотеку же в Вал Руайо их складировать», – щерится насмешливо Харон, уворачиваясь от попытки Оринны отвесить ему щелбан. Щерится – и после одной рукой держит ложку, а другой – грифель, пока дует на горячее варево и забавно супит брови, припоминая события дня. Он никогда не разрешает читать свои дневники, но и не злится, если кто-то из отряда находит выпавшую страницу. – Эй, от меня есть прок, жестянка ты бесчувственная! – колотит его по спине Оринна в какой-то из вечеров, бросая смятую комом бумажку в угол. Впрочем, силу выверяет – Харон даже не морщится, только закатывает глаза, переглядываясь сначала с Теланой (и зачем его Создатель такой спутницей наградил!), потом с Америданом (может поможет, в конце концов, это по инквизиторской инициативе с ними таскается двинутая орзаммарская алхимичка?); но эльфы только посмеиваются, отщипывая по кусочку от общей лепешки, и Харону ничего не остаётся, как поднять обезоруживающе руки и сдаться. – Ну есть прок, есть, – смеётся он. – Это я так… Для красного словца. – Ага, а потом с твоего красного словца меня и на поверхности буду считать совсем рехнувшейся. – Но ты же правда рехнувшаяся. Спор перетекает в весёлую возню; в конце концов Оринна валится на пол и сучит ногами, пытаясь вырваться из хватки Харона, но тот, словно дразня, лишь придерживает одной рукой, другой принимая протянутую ему флягу с ягодным отваром. Их ужины часто выглядят так – шутки, дружеские перепалки, возня; конечно, все поглядывают изредка на Америдана – не рассердится, не приструнит ли, – но тот почти всегда улыбается снисходительно и совсем изредка, когда занят новой книгой или составлением письма Кордилусу, просит прекратить. И тогда слушаются беспрекословно, конечно же… Теперь такие вечера, погруженные в вязкую вдумчивую тишину, случаются чаще. Ночёвка в пещере в полудне пути от побережья – редкое исключение, уже к полуночи у Харона после хохота и распетых на сон грядущих куплетов (от Песни Света до «Мабари Андрасте») раскалывается голова. Он шуршит спальником, выбираясь к костру, чуть позвякивает крышкой котла с остывшим травяным отваром, отливая себе полкружки, трясущимися пальцами откупоривает лириумный пузырек, смешивая ртутно блестящее зелье с питьем. Почти также ртутно блестит на миг взгляд Америдана. Он, хвала Создателю, ничего не говорит, только кивает ресницами, поджимая губы в тонкую линию, и переворачивается на другой бок, стараясь заснуть обратно. Харон благодарен за это понимание и молчание; и ещё больше благодарен за плывущий под потолком пещеры светлячок, садящийся ему на макушку, и боль исчезает, растворяется в сонном ленивом тепле, из-за которого отвар остается недопитым, а пузырек валится из рук и катится, незамеченный, в угол пещеры. – Бык, ну ёб твою мать! – шипит раздражённо Катастрос, отпихивая кунари в сторону. Поздно – флакон под весом его туши оказывается расколот в крошево, из которого даже трудолюбивая Колетта вряд ли сможет собрать единое целое. – Ну прости, босс, – Бык жмёт плечами с видом совсем не виноватым. – Я думал, мы тут от гакконитов драпаем, а не по мусорным кучам роемся. В пещере темно – глаз выколи, – если бы не сияющие кристаллы в мажьих посохах и горящие на броне Искательницы блики. К ним подходит Солас, стряхивает с ладоней искристое свечение – остаток барьерного заклятья, – и качает печально головой: – В этих мусорных кучах, друг мой, порой может скрываться не одна история, – вздыхает он, переводя взгляд на Катастроса. – Я поставил «завес» на выход, пещеру не обнаружат раньше, чем чары развеются. – Сколько? – тон Инквизитора сух и скуп. – Часа три. – Тогда привал, – командует он и сбрасывает с плеча перевязь с посохом. Пока Солас чарует над царапинами Симпентара, первым напоровшегося на гакконтискую засаду, а Кассандра разводит огонь, остальные споро обыскивают пещеру. Бык, рогами едва ли не царапая потолок, находит кучу засохшего мышиного помета и низко расположенные, смазанные временем рисунки угольком на стене, Варрик притаскивает из угла смятые, хрустко шуршащие комья бумаги; Катастрос, разглядывавший до этого стеклянное крошево, прячет в карман отданный Колеттой осколок такого же сине-серебристого, протравленного изнутри лириумом пузырька и берется за записи. Весь привал, долгий час, пока жарятся на прутьях съедобные клубни и травятся бесконечные варриковские байки, он возится со смятыми листами, разделяет их дотошно и нежно, будто касается не бумаги, но трепетных цветочных лепестков; по краям записки осыпаются пылью, кляксы чернил трескаются, и всё же – всё же у Катастроса получается. – «Лежу, пытаюсь различить созвездия через листву. Т. принесла воды. Улыбнулась ― безо всякого укора», – начинает он зачитывать без предупреждения, и в пещере моментально виснет мертвая, сосредоточенная тишина, в которой даже треск костра кажется кощунственно громким. – «От этого стало получше. Ужин, как всегда, делал А., подтрунивая над моей неспособностью приготовить что-то съедобное. О. пытается шутить ― ох, Создатель, какое же жалкое зрелище. И почему мне всё равно смешно?» В тишине, пропахшей целебной настойкой и походным обедом, шелестит общий на всех долгий выдох – сдержанный и полный одновременно торжественного ликования. – Т. – это Телана? – спрашивает тихо, облизнув пересохшие губы, Симпентар. Ему не отвечают – дураку понятно, да он и не просит ответа, только… Только тяжело пережить первый момент потрясения в тишине. А потом Катастрос читает: взахлёб, все четыре с половиной бесценные страницы, что оказались у них на руках, и перечитывает потом ещё раз, уже про себя и для себя, и даже не дергается – только двигается на плоском удобном камне, освобождая место, – когда брат робко подсаживается рядом, кося краем глаза в записи. В кланах Хранители ведают больше прочих, но жадничать знаниями, тем более, добытыми практически через бой – где-то в округе всё ещё бродят недобитки гакконитов, – не принято; Катастрос расправляет с хрустом плечи, перекладывает хрустящие тонкие листы (прозрачные, как осенние листья, только к огню ближе поднеси) на колени охотника и уходит наверстывать упущенный обед. Симпентар перечитывает. Не в пример медленнее и шевеля губами – почерк у шема путаный, чернила расплываются перед глазами, и так страшно лишний раз даже вздохнуть с тронутыми временем записями, – но прилипает взглядом к первой строчке и не отрывается, пока не добирается до конца. Цепкая память охотника, в которой хранятся сотни растений и следов, без труда усваивает и несколько огрызков текста – он прямо сейчас может вернуть их Инквизитору и не потерять ничего, но выпустить страницы из пальцев… выпустить ускользающую нить истории, которая завела их так далеко от Скайхолда, нить, которая приоткрывает завесу над жизнью Теланы, эльфийки, которая в огонь и воду шла за возлюбленным – наверняка ведь шемом, ещё и знатным небось, раз с императором накоротке водился… и героем. Симпентар понимает это как никогда отчетливо. Кем бы Америдан не был, в первую очередь он был героем, о котором даже его народ практически забыл за ненадобностью; так, быть может, уже забывают в Ферелдене Махариэля, так, наверное, забудут через десяток-другой лет Катастроса. Это… Несправедливо. – Эй, Хмурик, ты там как, корни из задницы ещё не пустил? – окликает с добродушной усмешкой Варрик. Охотник вздрагивает, расправляя плечи, долго смотрит на гнома, не зная, как собрать воедино все разрозненные мысли и чувства; на торговом он не знает нужных слов, а на эльфийском его не поймут. – «И всё же никогда ещё не чувствовал такой оторванности от дома, как сейчас», – наконец подбирает он цитату из прочитанного, не глядя в листки, и сглатывает. – Варрик, я… – Я понял, – уже без намека на улыбку кивает гном и садится рядом, глядя мудрым понимающим все взглядом. – Так бывает, Хмурик. И у долийцев, и у людей. На каждом разветвлении коридора Америдан скалывает посохом лёд и чертит, одну за другой, путеводные руны, с помощью духа привязывает к ним защитные барьеры и после подолгу стоит рядом, вслушиваясь в тихий хрустальный перезвон расплетающейся ловушки на границе этого мира и Завесы, здесь особо тонкой – а значит, поддающейся рукам умелого мага. Америдан не просто умелый; он давно перешагнул порог мастерства. И всё же никакое мастерство не может сделать так, чтобы холод не жёгся в горле, а от усталости не подкашивались ноги там, где дорога особо коварно скользит вниз и вглубь мерцающей завесными кристаллами темноты. На развилке – последней развилке; у Америдана нет карты, но он почему-то уверен в этом, – он делает привал. Пересаживает с ладони в жаровню огонёк, за считанную минуту разгорающийся жарким пламенем и начинающий весело потрескивать сосновой ароматной корой. Подтащив ближе разломанный, со сбитым замком сундук, садится у огня, отряхнув с воротника талые капли испарины, протягивает к огню руки, ежится и вздрагивает от того, как мурашки лижут загривок и щекочут хребет, разливаясь в теле желанным теплом. Он думает обо всем сразу и ни о чем серьезном одновременно. Думает, что зря не послушался авваров из деревни и не сменил боевой доспех на меховую куртку, что при истончённой Завесе резерв восстановится через каких-то полчаса – успеть бы отогреться, – и что в его арсенале есть десятки заклинаний, но нет ни одного безотказного против дракона. Скорее всего, он будет уязвим против огня; логично так же воспользоваться рассеиванием, чтобы сбить Гаккона – кем бы они ни был, демоном или духом, – с толка, и ещё, наверное, понадобится исцеление, очень много исцеления… В попытке думать о предстоящем бое Америдан не справляется с главной своей задачей – не думать о том, что в бой он пойдет один. Это наталкивает на вполне разумное опасение, что велик шанс не вернуться; но он не может позволить себе ошибки – потому что пройдут недели, прежде чем весть о его неудаче достигнет Кордилиуса, и ещё почти месяц, пока новый посланник императорской воли доберется до логова гакконитов. А ведь те не будут сидеть на месте – и Орлею ни за что не выстоять против Мора и наступления авваров одновременно. Америдан вздыхает тихо – это усталость, всего лишь усталость долгой погони, а не сожаление, – и достает из сумки свои записи, ещё раз проглядывая структурные формулы и цепочки рун, замыкающихся бесконечными вложенными друг в друга кольцами. Никто и никогда не пробовал на деле такие чары… Но никто не стоял перед теми рисками, перед которыми стоит он; и потом, думает Америдан с печальной улыбкой, Завеса здесь очень тонка. У него вполне может и получиться. У каждого есть ритуал перед боем – и свой Америдан выполняет дотошно и спокойно, проглядывая записи и прихлебывая из фляги настойку глубинного гриба. В груди расплывается жар, уши горят, кровь веселее бежит по венам – осталось совсем немного, спуск вглубь пещер попросту не может быть вечным. Америдан перепроверяет застёжки доспеха, пересобирает в тугой хвост волосы с макушки и висков, внимательно оглядывает посох; думает, что Телана наверняка уже добралась до их последней стоянки в пещере у реки, а может даже и до озерного побережья, где ей помогут, думает – и не может не улыбаться. У них не принято в отряде оставлять нарочные метки. Все выходит… как-то само собой; без рисунков Оринны и пыхтящего над дневником в углу Харона пусто и тоскливо, будто не хватает чего-то важного, и в последнюю очередь, закончив со всеми делами, Америдан отлистывает записную книжицу до чистых страниц, мусолит грифель и пишет, пока в голове не становится пусто. Потом он вырывает листы и крепит их к стенке сундука, наложив поверх защитную руну, и рядом, отколов от льда кусок так, чтобы получился своеобразный тайник, хоронит свое главное детище – отлитые в чернила и руны заклинания, многие из которых он предпочёл бы никогда в жизни не применять. – Пора идти, – шепчет Америдан сам себе, шевелит ожившими чуткими пальцами, гася костер, и перехватывает посох под основанием кристалла, где металл отполирован хваткой сотен боев, в которых он победил. Они идут по рунному следу, по чернеющим пятнам жаровен, которые не зажигали веками – и снова начали зажигать считанные месяцы спустя, – идут молча, коченея от холода и упрямо цепляясь за покрывающееся изморозью оружие, идут и думают, наверное, об одном и том же. По крайней мере, Симпентару так кажется. Он косится на брата, щурящегося сосредоточенно, на Кассандру, на ходу поправляющую ремни щита, на Варрика, держащего в зубах сменные болты и по одному засовывающего их в барабан Бьянки, и не может не думать, что Америдан шёл этой же дорогой. Один. Во тьме, озаренной лишь факелом. Не зная, что он не вернётся; но, быть может, догадываясь о том. И эти мысли роятся в голове тесно и душно, стоят комом в горле – вроде и тянет обсудить с кем-то, развеять тишину ледяных пещер, и что-то мешает при этом разомкнуть посиневшие от холода губы, что-то… Чему нет слов. Симпентар никогда не умел говорить красиво и думать сложно; и даже сейчас он скорее в который раз проговаривает про себя наизусть выученные строки из дневника того храмовника, чем пытается размышлять самостоятельно. У развилки – Катастрос почему-то уверен, что это последняя развилка, говорит, Завеса дальше совсем нестабильная, – они делают привал. Варрик бросается ломать в жаровню обломки сваленных в углу сундуков; находит что-то и ошарашенным шепотом подзывает Инквизитора. На них Симпентар едва косится – пальцы закоченели даже в перчатках, даже спрятанные в карманах, а ведь лучник без рук будет бесполезен в предстоящей наверняка драке, – и становится ближе к огню, едва ли не в пламя суя замёрзшие ладони. – Глянь на это, lethallin, – несколько минут спустя трогает его Катастрос за плечо и протягивает огрызок страницы; верх оплыл от влаги, чернила поблекли, бумага стоит колом, но буквы можно прочитать – и Симпентар забывает о холоде и неудобствах, цепляясь за них взглядом. Америдан пишет о том, что они успели узнать – о Телане и других спутниках, – и о том, о чём могли только догадываться. О планах и надеждах, о страхе за Орлей, о беспокойстве за Кордилиуса, о… – Он не просто водился с долийкой-магичкой, – хмыкает рядом брат, перелистывая страницы потрепанной заиндевевшей книжицы, – он сам был магом. Или я – не Первый Лавеллан. – Что? – выдыхает ошарашенно Кассандра, тянет руки через огонь, требуя объяснений; Катастрос с кривой ухмылкой показывает ей заполненный рунами разворот и что-то мудрено поясняет, пытаясь на ходу расшифровать заклятье, которое составляли явно не один год… Симпентар не слушает. Он отходит в самый дальний от спутников угол, в котором не рискует замёрзнуть, и перечитывает ещё раз, шёпотом проговаривая строки. Голос Америдана – спокойный, уверенный если не в победе, то в том, что Гаккон не покинет этих пещер, – доносится сквозь века, звучит одновременно размеренно и… тоскливо, наверное. Что-то у всей этой истории с забытым Инквизитором есть от сказок про долгий путь до Халамширала, которые рассказывают в клане детям. Что-то очень знакомое: про крупицы памяти, собранной на руинах былого, и про неизбывную тоску по прошлому, которого никогда уже не случится, и по близким, которые никогда больше не окажутся рядом. – Ты в порядке вообще? – спрашивает неожиданно тихо и участливо Катастрос, подойдя ближе. На лице искреннее беспокойство – Симпентар смотрит на младшего брата; на Первого своего клана; на Инквизитора, в конце концов, сухо сглатывает и, протягивая ему обратно бумагу, отвечает последней строчкой последнего послания Америдана: – Пора идти. Пещера озарена светом кристаллов, вмерзших в многовековой лёд – такой же красивый, как серебро, и такой же прочный, как сталь. В последний зал, на самой глубине подгорных недр, спускается Инквизитор; старый и новый – шаг в шаг, след в след по хрусткому инею. И видит дракона.