Фрументум, бард!

Hellfire, hellfire Take my soul I'm waiting, waiting I'm ready to go "Hellfire", Barns Courtney

Ночи Инквизитора никогда не были спокойны. Голоса Источника, воспоминания духа-спутника, призраки принятых решений, несбывшиеся страхи и мечты роились подле плотным коконом. Ему снились яркие, многослойные сны про падение Убежища, элювианы и руины Арбора, укрытые мхом и безвременьем. В Тени, куда бы он ни шагнул, становилось сразу весело и суетно: Катастрос ловил миг блаженной тишины между сном и явью, когда касался головой подушки, и после переход через Завесу распознать мог только по тому, Советники или духи затеяли очередной спор. Разница значила многое: Советники ругались вчетвером, голосов было на порядок больше. За тысячи лет существования Элвенана Скорбью исполнились сотни; да и инквизиторский отряд редко мог позволить себе обычную ночевку где-нибудь на обычной опушке самого обычного леса. То древние крепости, то тевинтерские развалины, то глубинные тропы; даже Скайхолд, для других безмолвный и тоскливый, говорил с Инквизитором. Часто приходили заинтересованные духи – их влекло сияние Метки и шум лихорадочно-быстрых, вечно в напряжении мыслей. Солас учил его задавать правильные вопросы и из полученных ответов бережно отделять зерна от плевел; давались загадки Тени нелегко, да и спокойных юношеских снов – легкомысленных или вовсе лишенных видений, – было немного жаль, но всё-таки то были хорошие времена. Теперь всё иначе. Солас не раскатывал спальник по соседству – многоглазая волчья тень бродила свободно по Тедасу, переманивая к себе целые кланы; обеспокоенные возвращением Фен’Харела голоса шептались до головной боли громко; духи не могли отыскать путеводный свет Якоря и в испуге роились так близко, что сны полнились стенаниями и тоскливым вытьем – призраки чуяли войну и перемены, Инквизитор чуял утекающее время и всё сильнее давящую на плечи тяжесть прошлых решений. В чём-то это было хорошо – сквозь голоса не могли отыскать дорогу демоны. В чём-то плохо – если уж какой демон добирался до его снов, то силы ему было не занимать. – Хочешь попросить о чем-нибудь, Красавчик? – промурлыкало Желание, обходя долийца по кругу и едва не касаясь кончиком беспокойного хвоста вздувшихся на единственной кисти вен. Катастрос вздрогнул – он не помнил, как оказался в руинах эльфийской крепости, и, если уж говорить начистоту, помнить не хотел. Устал. Да и какая разница? Наверняка снилась очередная дрянь: погони сквозь зеркала и волчьи тропы, отчаяние брата, достающего из колчана последнюю стрелу, лопающееся в пальцах зеркало – и мертвенно-стеклянные глаза Дориана в осколках… Неважно, как именно демон пробрался в его сон; важно, что он смог это сделать. Катастрос сощурился недобро, разглядывая Желание: у того были мужские крепкие бедра, но красивые, изящные руки, а отсветы огоньков на рогах подчеркивали высокие скулы и раскосые, блестящие влажно и томно черные глаза без белков. Слишком идеальные черты. Слишком резкие тени под полными губами. Слишком, до жути симметричное лицо, красивое гротескной преувеличенной красотой – не мужской, не женской, но принадлежащей скорее горделивой твари. – Не нравится? – спросило Желание и качнуло бедрами, завертелось на месте, оглядывая себя, посетовало с острозубой нахальной улыбкой. – Мне тоже непривычно. Но в прошлый раз, Красавчик, ты был настоящим кремнем, какое тело не надевай. Мне и подумалось, может, у тебя ужас какие странные вкусы? Прошлый раз? То-то ему повадки демона казались знакомы, да и понятно стало, как Желание смогло подобраться почти незаметно. Катастрос, поведя бровью, дернул уголком губ – ни да, ни нет, пусть само гадает, раз так интересно. Почти забытое прозвище из уст демона звучало издевательски; после первого шрама, рассекшего щеку, Варрик стойко держался за привычного «Красавчика», но огонь выжрал рабскую метку с половиной лица, и тогда даже гном махнул рукой, пообещав придумать что-нибудь более подходящее. Времени, как водится, не хватило; впрочем, из всех своих потерь кличку и смазливую мордашку Катастрос оплакивал бы в последнюю очередь. – Ну вот опять ты только молчишь да молчишь, скучно же! – притопнуло с досады Желание и остановилось, склонив набок голову. – Денег сулить бессмысленно, вижу; моей любви не захочешь, а на обманку не согласишься, гордый слишком… Впрочем, на этот раз ты по крайней мере не бросаешься, уже веселее! – Желание захохотало и скользнуло за спину стремительным, текучим движением, прижалось жаркими губами к трепещущей на шее жилке, зашептало. – А примешь ли ты от меня силу, Инквизитор? – От жалкого ублюдка, которому не хватает фантазии ни на приличное желание, ни на фокусы? – Катастрос передернул плечами, отпихивая демона. – Да это я должен зевать от скуки; даже Каллену, наверное, более жаркий трах снится, чем ты тут пыжишься изобразить. Так что катись-ка ты… в глубокую Тень. Желание засмеялось и отступило. На полшага. А потом прильнуло к спине жаркой ароматной кожей – пропахшей чем-то пряным и томительным, то ли специями, то ли сексом, – так быстро, что Катастрос не успел ни дёрнуться, ни отшатнуться. Горячее дыхание лизнуло затылок, скатилось за шиворот россыпью мурашек; удивительно, что демону, чтобы говорить, не требовался язык – он шептал и одновременно щекотал влажным дыханием кожицу под ухом. – Силу, Инквизитор. Сколько захочешь силы, будешь пить щедро, пока не насытишься; сила магии, сила колдовских слов, сила приказов, которым не смогут не подчиниться даже самые упрямые… – гибкий хвост хлестнул по ребрам, выбив резкий вздох несогласия, и обвился вокруг обрубка руки. – Тебе ведь так нужна сила… Во сне кость загудела от жгучей боли, хотя рана давно затянулась и казалась старше, чем была на деле, на несколько лет. Не то чтобы Катастрос поблагодарил бы за ощущение раскалённой кочерги, вонзённой в сустав, но это, по крайней мере, моментально отрезвило его. – Мне не нужна запасная рука, чтобы вытурить тебя из сна и Тени, – фыркнул он. – Даже обе руки не нужны. Тебе как поджопник отвесить, чтобы до Вал Шевина долетел или до Минратоуса?.. Хотя, кому ты там сдался, давай сразу до Сегерона; тебе там самое место с такими-то бараньими рогами. Демон засмеялся, будто оскорбили кого-то другого; и, несмотря на все угрозы, прижался теснее, кончиком языка проведя по ушному хрящику: – Кто я такой, чтобы спорить со словом Инквизитора? – прошептало Желание с придыханием, обвило руками так крепко, что жар его доложен был оплавить бледную эльфийскую кожу. – Меня ты и правда изгонишь одной левой… Ох, правой, прошу прощения, – и голос его опасно притих после паузы. – Но Фен’Харела?.. Катастрос рванулся их хватки. Поздно. Петля хвоста стянулась на обрубке болезненно и крепко – не вырваться; долиец зашипел в зубы, резко ударил локтем назад, метя под дых демона, но тот текуче то ли ускользнул, то ли пропустил удар сквозь себя и вцепился когтями в горло. Шипение резко оборвалось, Катастрос захрипел, глотая без толку плотное зеленое марево, ватой липнущее к зубам – миг оторопи обошёлся ему слишком дорого. Тоскливая, обидная мысль клюнула в висок; победить Корифея и выжить в путешествиях через Перекрёсток для того только, чтобы какой-то вшивый демон ловко воспользовался больным местом и обвёл самого Инквизитора вокруг пальца… – От моих даров так просто не отказываются, Красавчик, – прошептало Желание назидательно. И свободной рукой ударило промеж лопаток – хлестко, ребром ладони поперек хребта так, что ни одна самая прочная кость не выдержала бы. Катастросу показалось, его выбило из собственного тела, протащило вперёд, растянуло на сотни миль и стремительным порывом вернуло в содрогнувшееся от отдачи нутро. Уши заложило тонким высоким визгом – словно зазвенела тетива; как именно демон это сделал, Катастрос не понял, но почувствовал всей шкурой, каждым волоском, вставшим дыбом, каждой поджилкой, натянутой подобно струне, как сквозь тело полилась сила. Первозданная. Жадная, будто когтистая хватка. Жаркая, как манящий влажный рот, шепчущий в ночи самые сокровенные желания. Сила, которой не было ни имени, ни меры, и полилась так щедро, что не выдержал бы ни эльф, ни самый крепкий воитель из кунари, ни мастер-маг, привыкший пропускать сквозь себя бури и вьюги. Катастроса распирало изнутри, как бы отчаянно он не сопротивляться этой силе. Дёрнул плоть Завесы на себя, сплетая барьер – тот лопнул осколками, растаявшими подобно первому снегу, стиснул зубы, волевым усилием отгораживаясь от чужого влияния – подавился тем, как мощь демона, не видя препятствий, смела все его попытки, оглушила, ослепила, немотой скрутила язык и мышцы. Подавшись вперед, Желание наблюдало за борьбой мага; его точёные ноздри трепетали в предвкушении, маслянистый, заволоченный алчностью взгляд блестел, и когда Катастрос в отчаянии сам распахнул себя силе наружу, демон оглушительно, торжествующе захохотал. Нутро захлебнулось жаром и светом, в горле заклекотали боль и животный надрывный рык; Катастрос запрокинул голову, закричал так громко, как позволял глубокий вдох, так долго, что хотя бы каплей боли должно было стать меньше – и почувствовал, что сила, найдя выход, струится сквозь его тело, от лопаток до горла, и вырывается наружу жарким маревом. Потащило вперёд и вверх, всё выше от зеленоватых камней и холодной земли, всё больнее растягивая удлинявшийся стремительно позвоночник. Он ощущал, как бугрились на спине отращиваемые мышцы, как вытягивалась шея, покрываясь чешуей с полосатым светящимися трещинами в чешуе, как вдоль хребта и из локтей рвались прочные трёхгранные шипы. Слышал скрежет камней, кромсаемых когтями. Видел, как расплылась и вытекла бесформенным пятном тень, обрётшая новые громадные очертания, и… У воплощения силы оказался похожий на корону стальной гребень, четыре мощные лапы и когти, одним ударом способные смять латника в жестяную лепешку. Огромный дракон распахнул крылья, вытянул шею с раскалившейся золотом чешуей и распахнул пасть, исторгая из себя победные рёв и пламя. Торжествующий крик демона звенел в воздухе. В эльфе было так много силы и так мало от него самого, что Желание не сомневалось – Инквизитор с потрохами его. Замерцали, сплетаясь вокруг драконьей морды, связующие демона и мага нити, сердце съёжилось, став твёрже камня и мельче кулака, схлопнулась ловушка, хороня волю непокорного Инквизитора… Ему было тесно. Душно. Хотелось вздохнуть глубже, двигаться порывистее, сплетать магию сложнее; было тесно всегда в теле обычного долийца, и в драконьем облике эта теснота не исчезла – наоборот, раздразнила, пеленой застлала взгляд, превращая сосредоточенный разум в буйство стихии. За всю жизнь Инквизитору попадались разные демоны; его искушали властью и богатствами, древними знаниями и возвращением мёртвых, обещанием вечной любви и несбыточной мечтой; и всего этого было мало. Всей силы Желания было мало. Всех сил демонов, какие приходили к нему в сны, было мало, потому что желание, гнев и гордыня Катастроса были больше их всех, и потому что хотел он того, чего ни один демон не мог предложить. Потому что демоны отдают свои силы в обмен на свободу. А свободой владеют только живые, созданные – вот ирония, – из жалкой слабой плоти, и сколь не был велик соблазн сохранить себе драконьи чешую и пламя, в них, обменянных на свободу, Катастросу было бы даже теснее, чем в своём калеченном теле. Он тряхнул мордой, и чары демона рассыпались, как ни бывало. Желание вскрикнуло, отступая на шаг и неверящим, совсем человечьим взглядом уставившись на беснующуюся горделивую тварь – потому что теперь не демон давил своей силой мага, но маг пил из демона силу так жадно, что фиолетовая кожа Желания выцвела до пепельного, а огни на рогах почти погасли. И на этом Катастрос не собирался останавливаться. Он закрутился на месте, щёлкая челюстями в опасной близости от хвоста; весь жар, вся ярость, вся накопленная злость – за свою беспомощность, за сочувствующие взгляды окружающих, за осознание, что ему ни за что не удержать теперь одновременно посох и духовный клинок, – кипели и плавились внутри, превращая такую мелочь, как слова и чувства, в пламя. И пламя это требовало выхода. Он снова выдохнул, обливая огнём разрушенную стену крепости; краска фресок лопнула, разлетевшись крошевом, металлические решётки стали мягкими, как воск, и стекли вниз, вековые валуны затрещали и раскололись на части, исходя зашипевшим паром. Дракон заклекотал – насмешливо и зло, сверкая янтарными глазами и пуская из ноздрей едкий черный дым, – замахнулся лапой, снося каменные груды за своей спиной. Рыкнул, низко пригнув голову к земле, комом пламени превратил полуобвалившуюся башню в груду дымящихся камней, резко развернулся, снося хвостом гнутые от жара решётки и растрескавшиеся статуи. – Прекрати! – завизжало Желание, скребя когтями по вискам, но Катастрос только затрубил победно, раскрывая крылья. Мучительная, скованная судорога мышц растворялась в буйстве, которому он отдался целиком, разнося в клочья логово демона; тот хотел напоить мага силой, чтобы та стала ему ловушкой, но он не рассчитал одного: Катастрос был хитрее. Он принял подарок. И вернул его дарившему сторицей, протащил магию сквозь себя – и, окутав её пламенем собственного гнева, выпустил наружу, превращая плоть Тени в такой же неистовый свободолюбивый хаос, который царил в его душе. Дракон метался по развалинам, с безбашенным разгульным весельем снося остатки стен и заливая пространство вокруг себя многоцветным пламенем. Это было лучше, чем на пару с Сэрой вносить толику безумия в жизнь скайхолдских обитателей; лучше, чем вести за собой армию и идти на острие атаки с занесённым для удара клинком; лучше, чем спускать с рук заклятье пламенной бури, обращая битву вокруг себя в огненную бойню. Демон визжал, моля прекратить. Дракон бесновался, порывом всполохов и буйного ветра кружась по дымящимся развалинам и превращая их из обломков в пыль, першившую в горле. Теснота таяла, Катастрос смеялся; он знал, что это ненадолго, что после пробуждения ему так же, как всегда, неистово будет хотеться потянуться до хруста в шее – и дальше, больше, из тела, из своих возможностей, к чему-то невероятному и несбыточному, потому что нет ничего хуже, чем теснота разума, не способного подняться выше отпущенного природой. Тень из зеленой стала красно-рыжей от отсветов и даже белой там, где драконье пламя плясало на камнях, которые, по идее, не должны гореть – но гнева Катастроса хватило и на это. От жара трескалось горло, под когтями хрустали битые оплавленные обломки, посыпавшиеся, когда шаг дракона стал нетвёрд от усталости. Сила демона иссякла; ни капли её Инквизитор не оставил себе, всю выпустив внутрь Тени, и ни капли о том не жалел. Он порывисто шагнул вперёд, возвращаясь в тело эльфа, роняя с усыхающих крыльев чешую и сажу, и плюнул огнем в последний раз, подпалив бросившегося наутек ссутулившегося, измельчавшего демона. – Так бы сразу, – пробормотал вслед с кривой усмешкой Катастрос и замотал головой, стряхивая пепел с кончиков тлеющих волос. Спину тянуло там, где крепились мышцы крыльев, обрубок зудел – тело не понимало, куда делись когти и мощь, способная один ударом сминать камни. Катастрос зашипел, растирая затянувшийся шрам; забавно, что к хвосту он привык за считанные минуты, а про отсутствующую руку умудряется забывать даже столько недель спустя… Впрочем, даже Фен’Харел в их последнюю встречу признал, что бывшего соратника это не остановит… вряд ли вообще хоть что-нибудь хоть когда-нибудь остановит; не теперь, когда у Инквизитора, лишенного тяжести инквизиторских обязанностей, развязаны руки и открыты глаза всем дорогам, с какого бы перекрёстка они не начинались. – Я всё равно справлюсь, – выцедил в зубы Катастрос, отпустил обрубок, выдохнул и закрыл глаза, растворяясь в сновидении: настало время пробуждения, готового перебросить его сквозь Завесу в новый день и ворох новых возможностей, в которые он вцепится крепче, чем если бы у него были драконьи зубы. И даже одной рукой он их ни за что не упустит.