Фрументум, бард!

Now it's time to step up Or it's time to back down And there's only one answer for me And I'll stand up and fight cause I know that I'm right And I'm ready, I'm ready, I'm ready Ready as I'll ever be "Ready as I'll ever be" from Tangled

Осень сорок первого в Оствике выдалась такая теплая и ласковая, что даже бурчавшие на все старики не могли не согласиться – давно так Создатель их не миловал, насылая вслед за богатым урожаем долгое бабье лето. По мостовым ветер шуршал коричневыми и хрусткими, будто отлитыми из карамели, листьями, солнце жарко пекло обтянутые плащами и куртками спины, и всюду пахло яблоками – пирогами, джемом и сидром, – потому что полные с горкой корзины в урожайный год продавались за сущие медяки. Хоуп задержался на рынке для того только, чтобы выторговать несколько яблок, чьи бока соблазнительно алели на прилавке; румяная как ее фрукты торговка попробовала строить юноше глазки, но тот даже не заметил, второпях забросив яблоки к остальным подаркам в сумку и сломя голову бросившись дальше по мостовой. У него было совсем немного времени, прежде чем отец с братом хватятся его пропажи после полуденной службы; да и Лина, наверное, ждет его прихода с раннего утра. Хоуп бежал до самой площади, посреди которой высилась Башня Круга. Его не остановили ни массивные двери – сегодня их держали открытыми, раз по воскресеньям многих учеников навещали родные, ни храмовничья стража – носить имя Тревельянов бывало порой весьма полезно; он только разулыбался знакомым рыцарям в дозоре и практически влетел в приемный зал, будто под подошвами его пружинил не шершавый гранит, а ветер. – Хоуп! – воскликнула Лина, второпях захлопнула книгу, забыв вложить закладку, и бросилась навстречу в распахнутые объятья. И сразу же взвизгнула, вцепившись испуганно в плечи – Хоуп легко подхватил худенькую, на полголовы его ниже близняшку на руки и закружил, и даже когда она заколотила его по спине кулачками, не сразу поставил обратно на землю. – И вот скажи, что тебе не нравится, – рассмеялся он. На ногах Лина не удержалась – схватилась за пошедшую кругом голову, шатнувшись, но Хоуп вовремя успел подставить руки. – И скажу! – пискнула Лина, беззлобно ткнув его плечо костяшками. – Ты же знаешь, как я… – неловко она попыталась выпрямиться, едва не наступила брату на ногу, споткнулась, обмякнув в объятьях и, с шумом вдохнув приставший к куртке дымно-яблочный запах осени, забыла о возмущении. – Ух ты, ты с рынка? Карамель? Фестиваль урожая уже начался? – На следующих выходных, – качнул головой Хоуп, осторожно убрал руки, почувствовав, что сестра оправилась от головокружения, и сбросил с плеча холщовую лямку, протянув ей сумку. – Как изволила заказывать, все по списку. Мэри еще напекла печенья, а Арчи грозился обрезать для тебя любимый матушкин розовый куст, я его чудом отговорил. Жизнь учила Хоупа находить радость в мелочах, и определенно момент, когда сестра заглянула в сумку, а лицо ее вытянулось от удивления, мог стать жемчужиной его коллекции «мимолетные улыбки, ради которых стоит рисковать». – Хоуп, ну куда мне столько сладкого, – брови у Лины сошлись «домиком» одновременно ошарашенно и умилительно, – я ж до Сатинальи не управлюсь! – Ох, ну… – он хитро покосился на сестру, – пока я отговаривал Арчи, то очевидно не успел отговорить Мэри. Тут уж ты выбирай, что тебе полезнее, лишнее печенье или колючий розовый куст. Возможно, – Хоуп оскалился белозубо, – прямо с корнями. Даже самая очаровательная его гримаса сестру не обманула; та посмотрела строго и немного тоскливо, бережно стянув шнуровку сумки, и покачала головой. – А ты постарайся. У них и так по дому полно работы, чтобы еще меня баловать; в следующий раз… – Ты, сестренка, лучше не загадывай, следующий раз случится ой как не скоро. Он улыбался; потому только, наверное, Лина сдержалась и вцепилась в локоть брата молча, а не с испуганным всхлипом – он ведь только показался после месячной разлуки и вот вновь грозился исчезнуть. – Ну-ну, будет, я не это имел в виду! – сообразив, как это прозвучало, Хоуп прикусил губу и умиротворяюще погладил ее побелевшую напряженную ладонь. – Только давай лучше выйдем в сад. Лина кивнула понятливо – значит, разговор не для ушей пробегавших изредка мимо учеников, – и отошла на минуту, передать сумку слуге-формари, чтобы отнес в покои младших магов на четвертом этаже. Протолкнувшись через шумное семейство, окружившее заплаканного мальчишку лет двенадцати – новичка, по всей видимости, – близнецы выбрались в короткий залитый солнцем коридор. Когда-то Башня стояла в гордом одиночестве, но с веками сеть флигелей, переходов и храмовничьих казарм соединила ее со внутренней городской стеной – теперь многим казалось, будто мажья обитель проросла из нагромождения гранитных коренастых башен, вырвавшись из их кольца. Дежуривший у двери в садовый дворик храмовник поворчал, что вне прогулочных часов выпускать никого не велено – Лина съежилась шугано под его оценивающим взглядом, – но все-таки вздохнул и зазвенел ключами. Хоуп еще крепче сжал ее ладонь, потом рассыпался перед рыцарем в благодарностях и вывел сестру в сад, даже бровью не поведя, когда тот выкликал из коридора запасного дежурного приглядеть за двориком. В конце концов, второй храмовник честно старался держаться в шагах десяти позади, не мешая разговору, да и перед ним скрывать было нечего – Хоуп не хотел только, чтобы слухи раньше времени унесли с собой пришедшие проведать своих чад посторонние. – Ну? – не выдержала Лина. Первые минуты она еще старалась изобразить удовольствие от прогулки, но сколько ни вертела головой, разглядывая солнечный свет, пропущенный сквозь слюдяные, красно-желтые листья, нет-нет да косилась на брата с мольбой. – Что за новость? Что-то важное? – Да не особо, – расплылся Хоуп лисьей хитрющей улыбкой. – Так, мелочи. Верховная Жрица созывает в середине жнивня Конклав, который решит судьбу мятежа; и дядю пригласили одним из первых в Марке, между прочим. Отец позавчера за ужином так пыжился от гордости, что получил вести раньше даже чем Первый Чародей, что я думал, лопнет. Лазарь так точно еще неделю будет светиться, будто его церковным канцлером назначили. Лина застыла; под подолом мантии взметнулись опавшие листья и улеглись неспокойным пламенным вихрем. Даже имя старшего брата, тенью ложившееся на их разговоры, на этот раз осталось будто незамеченным – магесса застыла, как вкопанная, вцепившись обеими ладонями в локоть брата, и уставилась на него широко распахнутыми удивленными глазами, не заметив, как мимолетно дрогнул Хоуп: синяки на предплечьях были такими огромными, что заныли даже под нежными девичьими пальцами. – Конклав? – вскинула она удивленно брови. – Мятеж… Дыхание Создателя, наконец-то будет порядок, мы уже так устали! Странно, что Первый Чародей и словом не обмолвился об этом; хотя, может, боится склок среди старших, когда они узнают… Ох, погоди, – она перебила сама себя, свела брови к переносице. – Так вот о какой разлуке речь, ты тоже поедешь? Надолго ли? Наблюдение за тем, как на ее лице сменялись удивление, неприкрытый восторг и опаска, приносило Хоупу ни с чем не сравнимое удовольствие; ради такого стоило даже улизнуть из-под носа брата с риском огрести потом по загривку – но зато своими глазами увидеть, как радуется Лина новостям. – Ага, поеду, – кивнул он с радушной улыбкой. – Но ты с поздравлениями не торопись. Готовься, как говорится, падать: ты едешь с нами. – Что!? – ошарашенно воскликнула она и, пусть ее предупредили, взаправду чуть не упала, шагнув от неверия назад и едва не запутавшись в подоле; новости были столь удивительными, что магесса била все рекорды неловкости. – Первый Чародей, если все-таки отправится в путь, вряд ли возьмет кого-то, кроме доверенных старших. К тому же… – К демонам Чародея, – осклабился Хоуп, и только внимательный взгляд мог заметить, что улыбка была полна не только веселья. – Ты все-таки Тревельян! – Да, – не стала Лина спорить, кивнув ресницами, и со значением припечатала. – Тревельян-маг. Не шути так, братец, пожалуйста; мне и так грустно, что я не увижу тебя до возвращения… – Лина, – выдохнул наигранно строго Хоуп и взял осторожно ее запястья в свои ладони. – Я не шучу. Отец, может, засомневался бы, но дядя сказал, что раз Жрица пригласила равно с рыцарями магов – значит, от Тревельянов тоже поедут и рыцари, и маги… Магесса. Ты же член Круга, а Круги часть Церкви, и с этом даже отец не поспорит, как бы ему ни хотелось сделать вид, что… Он прикусил запоздало язык, не договорив – что тебя вообще в семье не существует, – но Лина поняла и так, вздохнула, поджав дрогнувшие от горечи губы и опустив голову. Солнечные пятна ложились на ее ресницы проблесками рыжины, хотя близнецы оба были фамильной каштановой масти; и Хоупу показалось, на ресницах дрожали не только золотистые блики. – А Лазарь? – сглотнув, спросила она настороженно. – А что Лазарь, – хмыкнул Хоуп, старательно сдерживаясь, чтобы не коснуться спрятанных под одеждой болезненных синяков. – Грозится, что если, цитата, «хоть одна мажья шваль вздумает не послушаться Джустинию, то я им лично шеи сверну», конец цитаты. Он такой смешной, когда смиряется с приказами дяди, ты бы видела. А, ну и радуется еще, что я наконец принесу обеты: на Конклав прибудут рыцари-командоры всех сохранившихся Кругов, а то нельзя же, чтобы Тревельяна в храмовники посвящали какие-нибудь там капитаны… Что-то мазнуло по щеке; побледневшая, поджавшая губы в нить Лина приподнялась на цыпочки и осторожно, двумя пальцами сняла с его плеча скукоженный побуревший листок. – Хоуп… – прошептала магесса, и он только вздохнул, косясь на лодочку кленового листа в ее ладони. В ее голосе было вдосталь и тоски, и смирившегося, почти угасшего несогласия – будто она впервые слышала о его намерениях и поверить не могла, что брат правда собирается вступать в Орден. – Эй, сестренка, – позвал негромко Хоуп, накрыв ладонью ее ладонь. – Ты чего скисла? Я правда этого хочу, ты не думай, что меня отец или Лазарь заставили. Просто так неожиданно удачно вышло, что наши желания совпали. И потом, – он замялся, прикидывая, раскрывать все карты сразу или оставить что-нибудь на будущее; однако, одной уверенности в голосе явно не хватало, чтобы переубедить сестру, так что Хоуп набрал побольше воздуха и осторожно подцепил пальцем ее подбородок. – Эй, сестренка, посмотри на меня, и если я тебе хотя бы раз солгал, скажи об этом сейчас. Нет? То-то и оно. Вообще… Загадывать страшно, но я все думаю… Помнишь сэра Риланда, ну, который папин кузен, и что его в прошлом году в Белый Шпиль перевели? Я думаю напроситься сразу к нему в обучение на первый год, и… что, в общем, скажешь, чтобы попросить их рыцаря-командора тебя тоже принять в Белый Шпиль? – Думаешь? – с сомнением прошептала Лина; в том, как она схватилась в его руки, была надежда, в том, как опустились уголки губ – неверие. На самом деле, Хоуп обманывал достаточно часто; ребенком – когда обещал защитить ее от любых демонов, подростком – когда при редких посещениях Круга вдохновенно живописал, как скучают по сестре и дочери старший брат с матерью, взрослым – когда прятал под рукава синяки после очередной выволочки от Лазаря. Они оба знали об этом, но Лина не обмолвилась ни словом, улыбнувшись робко одними глазами, и Хоуп за то был ей крайне благодарен. – Думаю, нам по крайней мере стоит попробовать, – тихо сказал он и обнял сестру, положив ей на макушку подбородок. – И вот здесь могу обещать тебе, Эвелина Тревельян, благороднейшая из магичек, что пробовать я не перестану. Тот разговор Хоуп вспоминал часто. Пожалуй, слишком часто, чтобы зажила памятная рана; но разве мог он тогда, в золотистый и яблочный царепуть сорок первого знать, что Конклав закончится взрывом? Маги Кругов в тот день собрались на совещание в одном из центральных залов, и если многие погибшие превратились в каменные статуи, после них остался только пепел. Там же, где-то под развалинами отведенного аристократам крыла, упокоились кости дяди. Отцу повезло больше – или меньше, тут как смотреть; после взрыва он прожил после еще несколько часов, но даже лучшие духовные целители не могли спасти обгоревшего до неузнаваемости человека, будь он хоть трижды банном Тревельяном. Лазарь им не верил; рвал и метал, грозясь расследованием всем мажьим отродьям, которые намеренно оставили отца умирать в муках, и Метка на руке трещала и искрилась в тон тому, как вибрировал в его горле гнев. Хоуп привычно вжимал голову в плечи, когда брат замахивался кулаком и с горячностью сыпал перед Кассандрой клятвами отплатить убийцам Джустинии, и думал, что у Создателя, наверное, все-таки есть чувство юмора. Ему ведь повезло выжить: Воронка Бреши развернулась в небе всего лишь за несколько часов до того, как закончилось молитвенное бдение в Убежище и Хоуп стал бы храмовником. Но во взрыве погибли не только родные; в деревне остался едва ли десяток-другой рыцарей Ордена, не готовых выбрать себе командора кроме Каллена – а тот наотрез отказывался, уверяя всех, что не может одновременно заниматься делами храмовников и Инквизиции, и так получилось, что до обетов Хоупа никому не было дела. А он молча делал свою работу – стрелял в демонов, помогал жрицам после служб гасить свечи, принимал покорно тумаки брата, – и тайком молился Создателю, чтобы все, забыв однажды про его надежды, никогда о них больше не вспомнили. После смерти Лины прежняя мечта потеряла смысл. Храмовниками становились многие из Тревельянов; одни – потому что у младших детей побочных ветвей оставалось не так много путей и возможностей, другие – потому что и не такие жертвы готовы были нести на алтарь своей веры, третьи – потому что в их роду так было принято, и было также принято не спорить со старшими. Но вряд ли до Хоупа Тревельяна рождался в их семье человек, который хотел стать храмовником для того лишь, чтобы быть поближе к сестре – подумать только, магичке, позорному пятну на их имени! – и подальше от всех остальных родичей. Об этом даже Лина не догадывалась, а Лазарь – и подавно. К лучшему; Хоуп не знал, что сделал бы с ним старший, если бы проведал, но был уверен, что ему не понравилось бы. В Убежище, в конце концов, и так хватало поводов для стенаний и воя, и Хоуп – пусть теперь это было труднее, – по-прежнему старался во всем этом отыскать хотя бы один повод улыбнуться. Ему нравились добродушные ферелденские жрицы, пережившие Мор и потому смотревшие на слухи о склоках в Верховном Соборе как матери, которые смотрят на плачущих из-за отнятой у них конфеты чад – снисходительно и несколько устало. Нравилось, что среди разведчиков никто не называл его лук оружием труса и не клеймил неудачником за промах – даже если тот выдавался один на десять удачных выстрелов. Нравились смех леди Монтилье, байки Варрика и крепнувшая Инквизиция, в которой вполне могло отыскаться место человеку без цели, но с усердным стремлением делать хоть что-то полезное и важное, и нравилось, в конце концов, то, что в Инквизиции про его неудавшийся обет никто не вспоминал. До поры до времени. Это случилось практически через два месяца после взрыва, когда окрепшие ферелденские метели буйствовали на перевалах, и их гул и вой стекали в долину Убежища как в подставленную чашу, наполняя деревню сквозняками. Против них бесполезны были даже каменные стены церкви; трепетные огоньки свечей плясали неровно, а воск стекал кособокими, кривыми потеками, которые стоило убирать до того, как свеча оплывет бесформенным комом. Работа монотонная и даже нудная, но Хоуп брался за нее с радостью – к тому же ему больше нравилась опустевшая, укутанная дымом после служб церковь, чем церковь, напичканная людьми. Можно было едва слышно мурлыкать под нос несколько легкомысленный, но полный любви к Пророчице мотив «Мабари Андрасте» и греть пальцы о растекшийся воск, и вести длинные мысленные монологи, и даже надеяться, что Создатель их услышит, если голос Хоупа не будет перекрывать гомон сотни других молящихся. Он как раз закончил менять свечи под церковным знаменем в углу и подошел к алтарю, когда хлопнула оглушительно громко дверь. Порыв ветра едва не притушил несколько свечей; Хоуп накрыл их ладонью, давая время разгореться, обернулся – и едва не вздрогнул от неожиданности, потому что вошедшим оказался никто иной как Лазарь. – Вот ты где, – пробормотал Вестник, на ходу стряхивая с плеч налипшие комья снега. – Хорошо прячешься, братец, за работой для старух и детей; было нелегко тебя отыскать. Хоуп смолчал, отведя взгляд на разложенные на краю алтаря пачки свечей – он полдня носился на побегушках у Лелианы, помогая расселить прибывавших из Теринфаля храмовников по казармам, и Лазарь не мог этого не знать. Но не ждать же от него «спасибо», верно? Подойдя ближе к алтарю, Лазарь преклонил перед ним колено, шевельнул губами, осенив себя знаком солнечного круга, и только тогда, прочистив горло и выпрямившись, вперил в брата тяжелый сосредоточенный взгляд. – Будем надеяться, ты маешься бездельем последние дни. Я выкроил время и перекинулся словечком с сэром Баррисом; он согласен после того, как будет закрыта Брешь, принять тебя в Орден. Хоуп замер, как зверек, увидавший охотника в кустах. Его мог выдать каждый жест, каждый неосторожный вздох – Лазарь только казался прямолинейным и грубым, на деле брату было не занимать проницательности… Особенно в разговоре с теми, кого он изучил почти дословно. – Мог бы и поблагодарить, – хмыкнул старший недовольно, скрестив на груди руки. – Или ты настолько тряпка, что даже сказать «спасибо» тем, кто делает за тебя твою работу, не можешь? И почему ты сам не поговорил с сэром Баррисом за столько-то дней? – Потому что… – пробормотал Хоуп и замялся; вопрос застал его врасплох, а молчать было опасно – Лазарь уже косился настороженно, дергая нетерпеливо щекой. – Потому что… я подумал, что сейчас я нужнее Инквизиции. Орден переживает не лучшие времена, конечно; но тебе тоже не мешает помощь… – Не мешает, – резко кивнул Лазарь, – верно, последние месяцы так и было. Но дела налаживаются, Инквизиция может теперь позволить себе держать рядом только действительно толковых людей. Пора тебе повзрослеть, братишка, и научиться хоть чему-то полезному, а не прятаться за юбки жриц. Хоуп вскинулся – он не прятался, да и разве помощь должна ограничиваться полем боя? – но Лазарь уже отвернулся, посчитав, наверное, что разговор закончен. Можно было вздохнуть спокойно – на сегодня обошлось… Но что завтра? Послезавтра? Действительно ли он готов на это – отдать жизнь Ордену, про который неизвестно, восстановится ли он из руин после встречи с демоном, – и ведь… Хоуп слишком часто вспоминал тот разговор и свое обещание пробовать, пока хватит сил. И это был определенно тот случай, про которые говорят – здесь решается судьба, – так что он постарался отгородиться от всех своих страхов, облизнул губы и, набрав воздуха, в спину брата сказал: – Лазарь, я… Идея вступить в Орден не кажется мне уже такой хорошей. Брат замер. Потом медленно, будто каблуки его сапог вросли в гранит, обернулся, сощурившись опасно и жестко. – Что? – процедил он в зубы, дернув уголком губы, и у Хоупа теперь точно не осталось вариантов, потому что после вопроса таким голосом молчать стал бы только самоубийца. – Что ты сказал? – Ну… – протянул обреченно Хоуп. – Я подумал… Великий Собор требует найти убийцу Джустинии, впереди выборы новой Верховной Жрицы, еще Инквизиция… Мне кажется, стоит подождать с обетами. Может, через год-другой ни храмовники, ни Круги не будут существовать в прежнем виде… – И ты, – у Лазаря трепетнули на гневном вдохе ноздри, – правда веришь в это? Или мой брат – круглый идиот, раз не стесняется признаваться в ереси под крышей храма? – Но это не ересь, – мотнул головой Хоуп, вцепившись пальцами в предплечья. – Лелиана говорит, Джустиния собиралась пойти на уступки перед Кругами; так или иначе, старая система не работает, ей требуется изменения… Лазарь побледнел, а вот глаза у него, наоборот, покраснели, будто их разъел дым. – Ложь! Лелиана – лживая сука, которая вертит памятью о Джустинии, как ей захочется; а храмовники нужны будут всегда! – прогремел он гневно. – Мятеж мог перетряхнуть все, но он не мог изменить самого главного; магия неизменно опасна и несет в себе грех, и нужны те, кто оградят нас от произвола магов… – Я хотел быть храмовником, чтобы защищать магов, а не защищать трусов от их паранойи! – выпалил Хоуп и прикусил язык – поздно. Лазарь уже подскочил вплотную и замахнулся, звонкая пощечина мотнула голову в сторону, едва не свернув шею – от неожиданности и боли Хоуп оступился, врезался бедром в угол алтарной плиты и зашипел, стиснув зубы и зажмурившись до красных кругов перед глазами. – Трус – это ты! – рявкнул Лазарь, в голове раздался звон, и от нового удара заалела симметрично вторая щека. – Щенок, смеющий называться Тревельяном, имея при этом душу клятвопреступника! Ты бесполезный тупица, самостоятельно не способный ступить и шагу; в твоей жизни было лишь одно достойное решение – вступить в Орден, и вот теперь, когда я сделал все, чтобы поддержать тебя в этом, ты поджимаешь хвост и собираешься сбежать, неблагодарная тварь!? Он успел ударить еще раз – Хоуп даже не пытался защищаться, зная, что будет только хуже; щеки горели от удара, ныли стиснутые зубы, под веками жгло от слез: отступая вдоль алтаря, он случайно задел раскаленную лужу воска, спёкшегося на ладони заскорузлой коркой. Не сдержать слез перед старшим – что может быть хуже, если после такого Лазарь озвереет окончательно, вместо брата видя перед собой бесправную тряпку; с другой стороны, может он и прав, если Хоуп не смеет даже ответить… Но ведь он не предавал! Не собирался предавать – не после смерти Лины; он просто видел другую возможность помочь, видел, что мог остаться при Инквизиции и защищать людей так, не рискуя сойти с ума от лириумной зависимости лет через десять; разве это был плохой исход для них всех? Хоуп шевельнул губами беззвучно, сглотнув ком в горле, попытался объясниться – вдруг его все-таки услышат, – и понял по презрительному взгляду Лазаря, что тот даже не захочет пробовать. Что теперь, он не знал – отступить разве что до стены и съежиться, надеясь, что сегодня все обойдется пощечинами, а не пинками, но… Где-то, видимо, Хоуп все же умолил Создателя – зашуршали в дальнем коридоре церковных переходов неспешные шаги, Лазарь моментально протрезвел, встряхнувшись, и отошел, оттирая о штаны раскрасневшуюся ладонь. Хоуп метнулся в противоположную сторону, опустив голову, чтобы не видно было алевших щек, и как раз успел рукавом насухо вытереть глаза, когда из перехода показалась мать Жизель. – Добрый вечер, преподобная мать, – склонился в коротком полупоклоне Лазарь. Церковница промолчала, смерив сначала братьев взглядом; по лицу ее, озаренному свечными бликами, ничего нельзя было понять – Хоуп и не рассматривал особо, стараясь незаметно отступить поглубже в тень меж колоннами церкви. – Добрый вечер, – улыбнулась наконец церковница в ответ и уставилась на Лазаря. – Прошу прощения, если отвлекла вас от дел, Вестник, но по поводу тех писем в Вал Руайо… – Готов обсудить их прямо сейчас, преподобная, – горячо заверил ее Лазарь и приглашающе махнул рукой в сторону ставки; мать Жизель кивнула и засеменила в обход алтаря к неприметной двери, так и не увидев, как Вестник обернулся напоследок, скользнул по младшему жгучим взглядом и молча ушел. Той ночью Хоупу повезло больше не пересечься с братом. А на следующий день храмовники ослабили Брешь, и под небом, переставшем отливать теневой зеленью, Убежище пало. В свой последний шанс Хоуп вцепился такой неистовой верой, какой не захлебывался с раннего детства – про него забывали однажды, может, забудут и теперь; может, это жестокая, но все же подсказка от Андрасте, что остаться он должен с Инквизицией и ее долгом отыскать убийц Джустинии; может, все еще обойдется. Не обошлось. – Я буду ждать тебя вечером в часовне, – сказал мимоходом Лазарь, столкнувшись с младшим в коридоре после Совета. Дыру в стене еще не успели заделать, и горный промозглый сквозняк свистел в переходах Скайхолда, заглушая командный тон Инквизитора. – И не вздумай позорить меня своими повадками труса, понял? Хоуп кивнул сквозь ком в горле – что тут можно было не понять. Все решили без него и за него, как решал всегда отец, и на миг – долгий, как выдох сквозь стиснутые до судороги зубы, – он пожалел, что после взрыва остался в живых. Потом передумал. Если бы живой осталась Лина, она в создававшемся из ничего скайхолдском Круге страдала бы много больше; Хоупу доставались только тумаки и оскорбления, а она жила бы в вечном страхе перед жестокими порядками, установленными Инквизитором. Что ни делается Создателем – то к лучшему; так подумал Хоуп, справившись с желанием бежать прямо сейчас, прочь от презрительного взгляда брата, прочь от судьбы, нагнавшей его все-таки столько месяцев спустя; и вечером пришел в часовню. Здесь все уже было готово к принятию обета – его ждали Лазарь и сэр Баррис, на алтаре покоился в окружении раскалено-алых свечей меч с пламенной гравировкой на клинке, а в стороне, прикрытый частично тканью, ждал своего часа потертый ящик со следами лириумной пыли на облупившемся от времени лаке. Хоуп видел такой у Каллена; видел и знал, как дорого далось командору возвращение к храмовничьим привычкам, видел и понимал, что если Лазарь не пожалел доверенного военачальника, то зачем бы ему жалеть тогда бесполезного младшего брата? Воздух пах воском, сандаловым дымом, плесневелыми гобеленами и сыростью, расползшейся по углам крохотной часовни. Перед глазами все расплывалось нечеткими пятнами от благовоний и трепета свечных огоньков; Хоуп смотрел невидящим взглядом, ступая по истертому ковру вперед, к ждавшему их Лазарю и Баррису, и едва понимал, о чем именно они ведут разговор. – Ты уже прошел бдение, – скрестив руки на груди, обратился к нему Лазарь, когда разделяла их всего пара шагов, – так что сделаем все быстро. Хоуп помнил бдение – целую ночь в молитвах под звездным небом Убежища; он просил Создателя горячо и неистово наставить на выбранном пути, дать сил, укрепить веру в борьбе против зла, и тогда молитва его была искренна. Лина ждала в Храме; и даже если бы они не смогли убраться в Белый Шпиль, Хоуп просто переехал бы в казарму при Круге Оствика, отговорившись долгом, и был бы счастлив исполнять его. Хранить сон магов от нападок демонов, вместе с сестрой читать самым юным ученикам Песнь Света, принимать с улыбкой вступавших в Круг новичков и провожать в странствия тех чародеев, кто стремился расширить границы церковного знания – все казалось таким простым… И мир был простым. Тумаки от брата и улыбки сестры; справедливые храмовники и ответственные за свой дар маги; ослепительный свет веры, с которым не страшны ни сомнения, ни препятствия. Теперь все иначе – разрывы, демоны, изгнанные из Инквизиции эльфы; усмиренная магичка в Башне, еще неделю назад в пути через перевалы до изнеможения поддерживающая своими чарами огонь для раненых и замерзших; блеск в глазах Лазаря, поднимающего меч над Инквизицией и чеканящего клятву напомнить всему Тедасу о том, как именно Андрасте принесла свет и пламя в их грешный мир. – Ты помнишь слова? – не в пример дружелюбнее, с улыбкой, которая вполне могла считаться искренней, спросил сэр Баррис, жестом умолив Инквизитора не торопиться. Хоуп покосился на храмовника; Хоуп усмехнулся горько – ведь тот, наверное, ничего не знал, – и схватился за последний шанс отсрочки. – Помню. Но бдение было еще на Конклаве; если позволите, сэр, я хотел бы еще раз пройти через него, чтобы принять обет очищенным. – Хоуп, – Лазарь сдвинул к переносице хмурые брови, – что я тебе говорил насчет… – Но ведь он прав? – полувопросительно сэр Баррис уставился на Инквизитора. – При всем уважении, милорд, срок прошел действительно достаточный. Это… Первое посвящение в Орден со времен Конклава; мне хотелось бы провести всю церемонию правильно, если вы понимаете. В былые времена Хоуп злорадно усмехнулся бы в мыслях, слыша, как скрипнули зубы Лазаря; сейчас дым першил в горле, разъедая и смех, и все возражения, так что в долгую тягучую паузу Инквизитор вздохнул, стиснув и разжав кулаки, и кивнул. – Конечно, сэр Баррис, это ваше право как рыцаря-командора. В таком случае я, как посторонний, должен удалиться. Вам потребуется помощь? Сэр Баррис улыбнулся: Инквизитору – благодарно, Хоупу – ободряюще. – Нет, я все подготовлю сам, – он задумался на миг, обведя взглядом часовню и алтарь, потом покосился снова на Хоупа. – Я подберу свидетеля твоему бдению и найду жрицу для исповеди; пока у тебя будет время до полуночи. Порядок молитв помнишь? – Конечно, – сглотнул Хоуп, склонив почтительно голову, и не шевельнулся, пока не услышал тихий дверной скрип. Он постоял еще немного, дрожа от озноба – порыв сквозняка хлестнул по ногам и утих, часовню вновь заволокла ароматная, душная дымка свечного чада. Каждый шаг давался сложнее предыдущего; у самого алтаря ноги ватно подломились, и он даже не поморщился тому, как заныли ушибленные в падении колени, только вздохнул – сквозь зубы, сквозь всхлип, заклекотавший в горле, – вцепился в край каменной плиты и прижался к ее ребру лбом, не чувствуя, как стекающие тонкие струйки воска рисуют на нем похожую на солнце кляксу. И затрясся в молитвенном бесслезном рыдании, прося Создателя дать ему сил пройти выбранный за него путь.