Фрументум, бард!

Хоуп не припомнил, чтобы видел этого мальчугана раньше; тем более по-дурацки он себя почувствовал, когда встретились они в первый и единственный раз не на конюшнях, где любила играть детвора, или в теплых переходах замка, а врезались друг в друга в скайходском саду. Как назло – в промозглый, пропитанный мокрым снегопадом день, когда под ногами чавкала расплывшаяся слякоть; мальчишка взмахнул руками, вот-вот рискуя задом в эту самую слякоть осесть, и чудом, не иначе, Хоуп успел схватить его за шкирку, выронив при этом в грязь из колчана все затупленные тренировочные стрелы. Ужасно захотелось выругаться – молодец, нечего сказать, детей уже с пути расшвыривать начал, что дальше, давить всех, как обосравшийся со страху бронто? – но он сдержался, покосившись на мальчугана, выпустил воротник его куртки, убедился, что на ногах ребенок стоит твердо, и улыбнулся: – Ты как, не расшибся? Поосторожнее был бы, что ли; через двор вечно всякие занятые дядьки шастают… Иронии пацан не оценил, на обезоруживающую улыбку никак не среагировал, посмотрев в ответ спокойно и уверенно, будто не ребенок вовсе, а взрослый, недоумевающий, к чему в разговоре приплели дурацкую шутку. Хоуп себя именно что дураком под этим проницательным не по-детски взглядом почувствовал, передернул плечами несколько уязвленно – он привык, что с ним дети неплохо ладили, очарованные его непосредственностью, – и присел на корточки, предпочтя сделать вид, что не был уязвлен. – Ты не потерялся, кстати? – уткнувшись взглядом под ноги, Хоуп принялся выбирать из грязи выпавшие стрелы. – Ты не стесняйся, если заплутал; тут все плутают, даже местные порой теряются. Твои родители в гостях у Инквизиции? Хочешь, найдем их?.. Мальчишка молчал. Хоупу это было странно и непонятно; пожалуй, это даже могло показаться пугающим; он подобрал еще одну стрелу, вздохнул тоскливо – опахала оперенья рассыпались на неаккуратные лохмотья, – и поднял взгляд, уставившись на пацана. – Ты боишься, что ли? Или… – В тебе отрава, – перебил его мальчишка, склонив голову набок и не мигая уставившись слишком взрослым, мудрым взглядом. – И она поет. Зачем ты ее пьешь? Хоуп оторопел. За шиворот скатились мурашки холодные, как грязь, налипшая на сапоги и выпачкавшая белое оперение – он даже не вздрогнул, так и не донеся подобранную стрелу до колчана. Отрава… Лириум, что ли? Но откуда пацану про него знать? То есть, догадался, наверное – даже в пасмурный тусклый день бляха храмовничьего ордена на мундире сверкала серебром, – но почему выразился так мудрено? – Ну… это сложно объяснить, – с немеющей на губах улыбкой пробормотал Хоуп, понадеявшись, что собеседник его, как все дети, побоится долгих занудных рассуждений. На миг показалось, что так и будет – пацан отвел взгляд, но для того лишь, чтобы наклониться и поднять упавшую ему прямо под ноги стрелу; провел вдоль древка, смахнув грязь, и протянул ее Хоупу. – А ты объясни, – попросил он. Не потребовал, не заныл – именно попросил, сосредоточенно поджав губы, и Хоуп окончательно онемел от растерянности, далеко не сразу взявшись за протянутую стрелу. Он не знал, как ответить на этот вопрос, тем более – ребенку. Не сообразил даже долгую минуту спустя, а пацан, огорченный ожиданием, не успел повторить просьбу – уши резанул женский встревоженный окрик: – Киран! Мальчишка с прежним невозмутимым спокойствием обернулся – должно быть, звали его, – Хоуп же рвано дернулся, запихнув все же в колчан стрелу и вскинув голову на звук. Морриган подбежала к ним – нет, подлетела, – считанные секунды спустя, будто грязь, в которой вязли равно слуги и командоры, под ее стопами становилась прочнее камня и легче ветра. – Киран! – окликнула она на этот раз с явным облегчением и, оказавшись совсем близко, положила ладонь на плечо мальчишки, то ли приобняв, то ли подтолкнув себе за спину. – Я тебя искала. Почему ты так любишь теряться? – Но я не терялся, мама, – возразил, чуть заметно вскинув брови, Киран, и послушно прижался щекой к материнскому боку. – Я просто хотел поискать что-нибудь интересное, и нашел. Слышишь, как отрава поет? Представляешь, это внутри него! – он неловко высвободил руку и махнул на оторопевшего Хоупа, в ответ попытавшегося выжать из своей улыбки хоть что-то кроме всепоглощающего недоумения – видимо, безрезультатно. – Конечно, слышу, родной, – кивнула Морриган, погладила сына по голове и, взяв его лицо в ладони, строго добавила. – А теперь беги домой. – Но, мам, я хотел спросить… – Я сказала, домой, – повторила Морриган твердо. Жилка у виска дрогнула, в голосе прорезалась сталь – наверное, Киран знал, что в такие моменты лучше не спорить, кивнул несколько разочарованно и, помахав Хоупу на прощание, в припрыжку унесся по тропинке. Толком они не успели ни поздороваться, ни попрощаться, и на месте одного озвученного вопроса Киран на самом деле оставил целый десяток – Хоуп не сразу сумел справиться с ошарашенным удивлением, чтобы тряхнуть головой, прогоняя оторопь, и улыбнуться по-прежнему безмятежно. – У вас очаровательный сын, леди Морриган, – пробормотал он вслед мальчишечьей спине и поднял наконец взгляд. – Я и не думал, что… Морриган окатила его в ответ золотым настороженным прищуром. Хоуп не успел понять, что она увидела в первую очередь – храмовничью бляху, или семейную татуировку, или сжатый в пальцах пук стрел, или, может, все вместе, – но то, наверное, было теперь не очень важно: таким презрительным отвращением перекосило лицо женщины. «Будто на кусок дерьма смотрит», – подумал с тоской Хоуп и сглотнул, чувствуя, как от взгляда этого нехорошо сохнет в горле. – Да, у меня очаровательный сын, – опасно негромко, в зубы прошептала Морриган, и под каблуком ее с хрустом переломилась забытая стрела. – И если я еще хотя бы раз увижу вас рядом с ним, милорд… Хоуп мог бы возмутиться – чем заслужил он эти подозрения, будто может тронуть невинного ребенка? Мог бы возразить – если Морриган так не нравятся храмовники, пусть следит прежде за теми, что приставлены к ней в качестве надзирателей из личной гвардии Инквизитора. Мог бы усмехнуться горько – вот уж кого точно ей не стоило подозревать в тайных замыслах… Хоуп мог многое; но только опустил стрелы в колчан, не заботясь больше о том, что грязь его запачкает, и встал на ноги. – Как скажете, миледи, – коротко кивнул он, сглотнув вставший поперек горла спазм, и поторопился уйти – не стоило заставлять товарищей так долго ждать его на плацу. Об этой встрече Хоуп и недели спустя старался не вспоминать лишний раз. Новая жизнь – начавшая отсчет в ночь принятого обета и первой лириумной склянки, опустошенной до дна, – оказалась не такой уж кошмарной, если подумать. А если вовсе не думать, в ней даже нашлось много моментов, о которых Хоуп не мог и догадываться, когда опускался на колено перед алтарем и молился, чтобы никто не видел, как блестит его взгляд от слез. Храмовники нашли новый дом под крышами Скайхолда и преданного сторонника в лице Инквизитора, ставшего Ордену, измотанному войной с магами, опорой, поддержкой и защитой. Это значило, что в казармах квартировало под сотню, если не больше, рыцарей – и общительному юноше вроде Хоупа не составило бы труда заводить знакомства десятками. Лизетта гоняла его по орденским кодексам, в объеме способных посоперничать с «Песнью света», Сеспиан взялся обучать искусству щита и меча, и все вместе не прочь были встретиться вечером в «Приюте Вестника» и хорошо провести время. Даже запрет на алкоголь и азартные игры не мешал; они поднимали кружки с горячим соком вместо горячительного глинтвейна и резались в «Алмазный ромб» на интерес (разве что проигравшего третий круг подряд, смеха ради, могли погонять до стойки и обратно за закуской); и чаще даже, чем шелестели картами, травили байки, делясь своими приключениями – порой такими, что вылазки Инквизитора в Бурые Трясины или пустыню казались детским баловством. Хоупу нашлось среди них место. Он был новичком, но первым среди десятка орденских рекрутов, и к тому же, многому успел научиться еще в Оствике и теперь лишь вспоминал позабывшиеся кодексы и навыки. Некоторые из новых товарищей смеялись, конечно; мол, приятно быть Инквизитору родичем – сразу открывается прямая дорога в оруженосцы и стюарды к командору Баррису, – но смеялись необидно, трепля плечо или поднимая для тоста кружку. Даже Лазарь стал посматривать на младшего брата по-другому, как-то… снисходительнее, что ли. Часто на его лице Хоуп замечал тень одобрения или даже легкую улыбку; да и пересекались они теперь сильно реже – так, что у Лазаря не было возможности каждый братский жест представить как его же ошибку или оплошность. К середине зимы, когда успокоились бури на перевалах и наладились торговые караваны в Скайхолд, стали регулярно прилетать вороны из Марки. Мать писала, что гордится сыновьями; письма ее пахли пионовыми духами, свечным воском и благословением, и Лазарь, после караула отдавая брату письмо, всегда норовил встрепать непокорные даже храмовничьему шлему вихры. Даже жаль, что его снисхождение Хоупу больше не было нужно; если в детстве он без сомнений продал бы половину души хотя бы за каплю братского одобрения, теперь прикусывал губы и норовил ненароком увернуться от этого запоздалого, мучительного им обоим жеста. Но даже если присовокупить к этим разговорам встречу с Морриган и бросаемые иногда в спину взгляды магов из скайходского Круга, вряд ли набралось бы больше, чем на ложку дегтя. Хоуп теперь был на «ты» с Калленом, водил дружбу с парой рекрутов – а одного тренировал верно брать прицел, – и после патрулей в башне Круга мог в любое время заскочить к Варрику: пожаловаться на жизнь, наслушаться баек о киркволльском беспределе и тайком, в обход всех обетов, прихлебнуть из его фляги пряный эль. В жизни Хоупа было теперь все, о чем можно мечтать – почет и уважение скайходских жителей, благородная цель, поддержка собратьев по ордену. И лириум. Очень, очень много лириума, потому что с щедрой руки Инквизитора в Скайхолде гномам платили за него вдвое больше, чем на любом другом рынке по всему Тедасу; а Церковь, своими глазами видевшая расправу над Брешью и демонами, не препятствовала Лазарю наводить в крепнущей Инквизиции свои порядки. «К вящей славе Создателя и Пророчицы Его», – зычно и гулко пророкотал Лазарь три месяца назад, воздев меч Инквизитора над шептавшейся о его подвигах толпой. «К вящей славе Создателя и Пророчицы Его», – значилось на каждой накладной с печатью Церкви. Хоуп везде следовал за сэром Баррисом, а по его поручению несколько раз принимал подводы с посылками из Вал Руайо и Орзаммара единолично: хрупкий с мороза воск печатей крошился в пальцах, петли ящиков скрипели, шуршало ароматное сено, которым перекладывали пузырьки. Гномы, перегнувшись над козлами, торопили – мол, сколько можно возиться, лириум как лириум, куда нос суете, наземники, – а Хоуп вел ладонью по плотно притертым пробкам и слышал, как в ответ на ртутно-серебристую песнь, вместо смерти разлитой по склянкам, в жилах откликается такая же тягучая и звонкая мелодия, струной прошивающая тело насквозь. «К вящей славе Создателя и Пророчицы Его», – выдыхал Хоуп каждый раз, откупоривая фиал, и солоноватое, вязкое пение обволакивало язык, клеймя вернее, чем самые известные куплеты Трансфигураций. В отражении стекла он видел, как расширялись каждый раз зрачки и голубизна более первозданная, чем летняя синь, искрилась в прожилках радужки. Чувствовал, как покалывало чем-то искристым и жгучим – будто бы холодным пламенем, – кончики пальцев, если в щели стен и окон тянуло магией. Слышал сквозь сны или глубокую задумчивость, как песня – гулкая, на сотни шепчущих голосов, рассыпавшихся эхом, если слишком сосредоточиться на них, – жглась в венах, облизывала томно ребра, вынуждая сделать глубокий удовлетворенный вдох, остро колола в сердце – напоминанием, что вскоре ему захочется еще. Хоуп начал с одного крохотного глотка в ночь бдения и добрался до нормы посвященного рыцаря – полный пузырек на неделю, – через каких-то полтора месяца. Но весь Орлей был усеян шрамами разрывов, из которых лезли ненасытные демоны; маги в анклавах в Ведьмином лесу и в Пределе Андорала отказывались покоряться Инквизиции, воюя за право уйти из жизни с усмешкой на губах, а не клеймом на лбу; в темнице Скайхолда ждали приговора отступники Кругов, долийские еретики и взятые в плен для допросов венатори, которым требовался постоянный надзор рыцарей Церкви, способных защитить жителей замка от угрозы, спрятанной в его недрах. И лириума начинало не хватать. – Первый раз? – спросил Каллен тем вечером, когда Хоуп наведался к нему с переданной командором шкатулкой. Сэр Баррис сопровождал Инквизитора в походе по Морозной Котловине и до сих пор не оправился от ран, полученных в последнем бою против гакконитов; а ведь совсем скоро армия готовилась выступать на Адамант, и в предстоящей схватке со Стражами Лазарю требовались все боеспособные храмовники. Хоуп кивнул, облизнув пересохшие губы. Шепот лириума слышен был даже сквозь стенки шкатулки; Хоуп бережно водрузил ее на освобожденный от бумаг стол и уступил место Каллену, без сил упав в кресло – у него не нашлось бы даже сил признаться вслух, как потели ладони, мякло слабели колени и нутро дрожало, будто от паха до горла он весь был наполнен зыбким желе. Каллену хватило милосердия сделать вид, что он ничего не замечает. Скрипнули петли; Каллен откинул крышку шкатулки, на которой заплясали голубые искристые блики, будто бы в нутре коробки покоились не флаконы и иглы, но плескалась напитанная чаровскими огнями вода подземного озера. Это было… в чем-то красиво, в чем-то тревожно; и песня шептала в ушах, мешая разобраться в чувствах. – Тебе не стоит бояться, – мягко сказал Каллен, хрустнув шеей, и обернулся с натянутой дрожащей улыбкой. – Мы все через это проходили; обычно на второй год послушания, конечно, но в исключительных случаях… «Исключительным» случай стал после очередного Совета, на котором Инквизитор отмел в сторону все выкладки Сураны со Страудом и сказал, что больше ждать нельзя. То есть, нужно ждать еще неделю или около того, когда прибудут роты из Каэр Бронака и Редклифа, и потом пройдет несколько дней в жарких спорах уже в Грифоньих Крыльях, когда они буду планировать атаку… Но то потом. А сейчас Хоуп сглотнул вязкую, горьковатую слюну и почему-то шепотом спросил: – А ты сколько уже принимаешь? – Девять… Десять лет? – пожал плечами Каллен, и по опушке воротника вспыхнули голубые блики. – С весны тридцатого. Но я еще в тридцать восьмом, как Киркволл начал успокаиваться, попытался бросить первый раз. Так что трудно сейчас точно сосчитать. – Десять лет, – эхом повторил Хоуп, покачал растерянно головой, уставившись на командора. – Но ведь это максимальный срок… – Я крепкий, – невесело хмыкнул тот, дернув щетинистой щекой. – Еще год-полтора точно продержусь; будем молиться, больше не придется. На этом довольно вопросов, если позволишь; я давно не кололся и не хотел бы напортачить, тем более, раз буду объяснять. Повисла недолгая тишина. Хоуп завороженно наблюдал, подавшись вперед и нервно сцепив в замок пальцы, как Каллен расстелил по столу чистую ткань и принялся выкладывать на нее из разных отделений шкатулки иглы, жгуты и кожаную грушу со стеклянной насадкой. Металл едва заметно поблескивал в свете тусклой лампы и лириумных бликов; и Каллен зачем-то еще сильнее прикрутил фитиль, погрузив комнату практически в полумрак. – После принятия чувства обостряются. Любой свет кажется слишком ярким, любой звук – ужасно громким, – пояснил он и взялся за жгут. – Ты же правша? Тогда закатывай левый рукав и смотри, будут вопросы – спрашивай, постараюсь все объяснить. Дело вроде нехитрое, но пока все нюансы запомнишь… Он махнул ладонью – мол, безнадежно, – подтащил ближе к столу второе кресло, скрежетнувшее ножками по стыкам плит, и уселся прямо на подлокотнике, схватив протянутую руку и жесткими подушечками пальцев прощупав перед этим вены у самого сгиба. Тугая петля жгута затянулась выше локтя; Хоуп без подсказки вспомнил, что надо сжимать и разжимать кулак в ожидании, Каллен кивнул с ободряющей улыбкой и взялся за флаконы, стараясь пояснить каждый шаг. Как зачарованный, Хоуп наблюдал за действом. Когда-то давно, еще подростком после первых занятий с новым наставником Лина рассказывала ему об основах ритуалистики; о долгих магических обрядах, сочетаниях рун, подборе трав и артефактов – обо всех деталях волшбы, что приводили сестру, а значит и Хоупа в восторг. Чем-то подготовка лириума напоминала этот невиданный никогда в глаза магический ритуал. Каллен по каплям смешал травяную основу с концентрированным – такой даже пить нельзя было, – лириумом, взболтал флакон с вязкой серебристой жижей, обволакивающей стеклянные стенки. Переливы металлических искр расплывались перед глазами, как звездное небо над перевалами; Каллен цедил одновременно с каплями короткие, но важные пояснения и старался тоже смотреть чаще на флаконы, чем на слушавшего внимательно Хоупа. Тот видел, как у командора на губах проступила белесая плесень и жадным блеском заволокло взгляд. Но все же рука у Каллена не дрогнула, пока он набирал зелье в стеклянный тубус и привинчивал к нему иглу и грушу – чтобы потом показать на протянутой ладони всю конструкцию в целости. – Сам попробуешь или… – Сам, – кивнул Хоуп. Он не хотел задумываться, почему ответил так; потому ли, что не хотел обременять кого-то, или потому, что каждая минута подготовки казалась вечной – под ложечкой жадно посасывало, мурашечный холодок лизал загривок каждый раз, когда он бросал взгляд на голубые блики внутри шкатулки. Сэр Баррис на прошлой неделе выдал ему лишь половину нормы, готовя к переменам; и песнь была так сильна… – Тогда постарайся попасть в вену. В мясо тоже сработает, но потом синяки неделю не будут сходить, – кивнул благожелательно Каллен, показав, куда именно колоть. Хоуп едва не засмеялся нервно – что ему неделя, некоторые синяки от тяжелой братской руки по месяцу только линяли, но не сходили насовсем, – прикусил губы и ввел иглу под кожу, внимательно вслушиваясь в ощущения в поисках того самого сопротивления. – В казармах сегодня кто, Гарольд и Сеспиан? – уточнил зачем-то Каллен. Хоуп кивнул, поморщившись, и командор дернул щекой. – Тогда останешься на ночь у меня. Первый раз все-таки… Что в первый раз, Хоуп уточнить не успел – игла легла свободнее, и он стиснул грушу, выжимая из трубки серебристый столбик жижи. Вену, а с ней и всю руку обожгло холодом; Хоуп готов был поклясться, что чувствовал, как солоноватая, металлическая отрава обволокла стенки сосудов, потекла вязко к запястью, раздвоилась, разветвилась путаной сетью жил у основания ладони, окутывая всю руку ледяным огнем. Песнь зашептала близко-близко. Прямо в его ушах, заглушив собой рокот крови. И он почувствовал, как перестает дышать весь мир вокруг, как застывает, словно обмакнутый в расплавленное стекло, и как нестерпимый раскаленный белый свет вытесняет собой воздух и заполняет его нутро, выжигая заразу раздумий. Руки расслабленно обмякли на подлокотниках; как свозь дымку – дымку слепоты, ведь свет оставался все также обжигающе ярок, – он видел, что Каллен постучал ногтем по хищно блеснувшей игле и прижал ее жало к сгибу локтя, растекшись в кресле напротив. Серебро лириума вползало внутрь его тела, словно толстый и неспешный червь, прогрызающий ход сквозь кожу; Хоуп слышал его шевеление, слышал его песнь, слышал шорох, с каким лириум растекался в венах, и слышал, как такой же червь разрастается внутри него, проступая под кожей сетью раскаленных светящихся вен. Это было болезненно и восхитительно одновременно. Свежее, чем после долгого пути сквозь пустыню вдосталь напиться воды, звонче, чем после мгновенья раздумий взять верный прицел и попасть в крохотную точку мишени, ярче, чем в плавкой неге расплываться под тяжестью братского тела. Дыхание стало хрустальным и хрупким, сердце стучало в картонные перегородки ребер, грозя проломить их наружу, лириум жегся в распухших на висках венах, разъедая черепные кости. Долгие минуты ощущения нарастали и сплетались в тесный комок ради пика восторга – когда шепот набрал силы, а свет вытеснил в неизведанное даже густую тьму за окном, окрасив ее белоснежным и божественным, все стало вдруг на свои места. Создатель был близко. Шептал в уши. Держал в своих ладонях трепещущее Хоупово сердце, распухшее от сияния, содрогающееся в агонии даже от одного лишь шелеста дыхания Его. А потом лириум проточил себе дорогу сквозь плоть и кости, отрава зашипела кислотой, излившись в глазницы и натянутый судорогой позвоночник, свет набатом взорвался под сводом черепа, и все удовольствие, все мгновенья абсолютного счастья – ведь Он есть в этом мире и говорит с детьми Своими голосом крови Своей, надо лишь только уметь слушать ее, – забылись в агонии, в которой тело пыталось избавиться от яда, что тек в его жилах. Накануне сэр Баррис объяснял, каким путем проходит каждый рыцарь; сначала послушники подолгу принимают лириум только с питьем, привыкая к его силе и обучаясь основам контроля, только затем, обычно на второй год, им без риска можно приступать к следующей стадии. Мощь неразведенного лириума, введенного напрямую в кровь, в десятки, в сотни раз больше; но тела людей не приспособлены быть сосудами для такой силы. Они сопротивляются; корчатся в судороге и кричат, вместе с испариной и слезами избавляясь от избытка отравы; и только через несколько месяцев стабильной привычки храмовник, вколов лириум, усвоит его целиком и обратит рушащей силой «кары» против недостойных – если, конечно, не сломается в процессе подготовки, не вынеся таких испытаний. «Немногие наслышаны об Истязаниях, – напутствовал в конце сэр Баррис, приподнявшись на локте в лазаретной койке, – но еще меньшие знают, через что проходим мы. Ты прошел бдение; пройдешь и это, я верю в это, Хоуп». Хоуп помнил тепло в голосе наставника до последнего. Но даже его забыл, когда лириумный ледяной огонь объял его целиком, и он съежился в судороге, раздирая ногтями шнуровку рубашки и кожу на горле – не хватало воздуха. Дыхание жглось колючим комом в гортани, шершавый язык распух во рту, мешая закричать, перед глазами все поплыло серо-багровой пеленой с искристыми проблесками, в которых вряд ли удалось бы уже распознать лириумные отсветы. Если бы Хоуп мог смотреть со стороны – он увидел бы мечущегося в судорогах юношу, вздувшиеся вены на жилистых руках и у висков, влажные дорожки слез и хрипло клокочущий кадык под натянутой, вот-вот рискующей порваться кожей. Но он не видел. Да и не чувствовал толком – объятый холодом, агонией и черной пастью кошмаров, в лириумной мощи обретших плоть и веру в их реальность. Ночь прошла в лихорадке. Под ребрами металась ледяная буря, кожа лихорадочно горела; жар накатывал подобно приливам, покрывал пятнами скулы и ладони, жегся чем-то раскаленным и беспощадным – и исчезал, растворяясь в агонии. Сквозь кошмары, мечущиеся под веками неясными тенями, Хоуп запомнил, как чьи-то мозолистые жесткие ладони холодной тряпицей утирали испарину со лба, как уверенно кто-то шептал практически в самое ухо, что все самое страшное позади и он обязательно справится, как прыгали перед глазами пятна и круги, когда кто-то пыхтел и вздыхал, таща его наверх. Было ли что-то еще, Хоуп не запомнил вовсе. Он проснулся ближе к полудню – блики на потолке отливали белым золотом, – проснулся в чужой постели, бережно укрытый под горло кусачим солдатским одеялом. На табуретке поблизости стоял кувшин с ледяной водой и лежало полотенце; половину, не меньше, Хоуп выхлебал в несколько глотков, заливая раскаленную сушь в горле, остальное вылил в таз – вода весело забарабанила по жестяным стенкам, – макнул туда голову и наспех вытерся, встряхиваясь, словно мабари. Жить сразу стало легче. И воспоминания вернулись. Хоуп несколько минут покрутился возле таза, прилизывая влажные лохмы, заправляя под ремешки закатанный рукав и натягивая на мокрые ладони скрипучую кожу перчаток, потом спустился вниз. Каллен давно встал – по углам стола высились стопки отчетов, а перед командором тянулись во фрунт пара лейтенантов, наперебой докладывавших о продвижении армейских соединений из Каэр Бронака. Хоуп бегло огляделся, но ничего не напомнило о вчерашнем – командор был свеж и выбрит (разве что под глазами залегли глубокие тени, а в уголках лопнули красноватые звездочки сосудов), кабинет сиял чистотой, кресла стояли по местам; только на самой нижней полке шкафа Хоуп углядел задвинутую ближе к стенке шкатулку. – На карте выкладку марша сможете показать? – спросил Каллен у лейтенантов, отвлекая их от явления внезапного свидетеля. Оба стушевались, кивнули, склонившись над расстеленным по столу пятном Ферелдена и Морозных гор; напряженный, задумчивый Каллен, опираясь о край стола костяшками, выпрямился и поверх их ссутуленных спин поймал взгляд Хоупа. Тот кивнул, благодаря за помощь. И, не смея больше отвлекать командора, тихо выскользнул наружу, притворив за собой дверь. Действие отравы начало сказываться уже днем: кисти мелко дрожали, все падало из рук, ощущение витавшей в воздухе магии обострилось, вызывая нестерпимый зуд в загривке и холодком окатывая напряженные пальцы. Первым изменения заметил Лазарь, но ничего не сказал по этому поводу – только кивнул, в паре равнодушных слов поздравил брата с новыми успехами в обучении и отвернулся, продолжив прерванный разговор с гостем-шевалье. Второй сообразила Вивьен, зашедшая в башню проверить, как идут дела у учеников – она вовсе ничего не сказала, только змеистая улыбка скользнула на губах. Наконец, третьим обратил внимание Варрик – и, матюгнувшись беззлобно и взглядом совершенно беспомощным смерив Хоупа с макушки до пяток, предложил хотя бы встретиться вечером. – Уж обмыть или помянуть – это ты сам решай, ладно? – фыркнул напоследок, совсем не весело, гном. Хоуп только разулыбался – он был слишком рад, чтобы подбирать слова, и едва дотерпел до сумерек, смывшись с патруля, как только прогремел гонг новой смены. Варрик облюбовал себе макушку одной из ближайших к замку башен, высившейся над задним двором, и Хоуп по привычке пошел более длинным путем через стены – по низу, через сад, пришлось бы пройти мимо лобного места, где на пиках догнивали головы отступников, шпионов, дезертиров и прочих врагов Инквизиции. На стенах, по крайней мере, не несло сладковатым душком гнили, хотя пронзительный ветер с перевалов продувал до костей. Хоуп продрог и поторопился, практически вбежал в комнату сразу, как постучался, не дожидаясь озвученного позволения – к тому же, хозяин давно разрешил наплевать на все этикетные тонкости, – и впервые такая стремительность оказалась совершенно неуместна. От окна резко отвернулись Варрик и Хоук, будто застали их за чем-то крайне недостойным. Первый посмотрел растерянно, хотя быстро, в считанные мгновенья успел нацепить привычную ухмылку; вторая скривилась, дернув уголком губ, и скрестила руки на груди, дожидаясь объяснений. – Прошу прощения, – сразу стушевался Хоуп, вопросительно покосившись на гнома. – Я, кажется, невовремя. Загляну к тебе потом, Варрик; монна Хоук, мое почтение… Гном вздохнул с облегчением, отблагодарив Хоупа немой улыбкой, но Хоук вдруг сощурилась, смерив его еще более внимательным взглядом, повела плечом, будто стряхивала снежную шапку, и хмыкнула: – Да нет, почему же невовремя, – она перевела на гнома ироничный взгляд. – Мы все обсудили, как мне кажется, так что я пойду, пожалуй. Обещай, что как только, так сразу? Я очень жду этих писем. – Ох, ну ты за кого меня принимаешь, а? – возмутился Варрик, расплывшись в усмешке и разведя руками. – За прохиндея, конечно же, – с серьезной миной скривилась Хоук – от уголков глаз разбежались, впрочем, лучистые морщинки, – отлипла копчиком от подоконника и, пройдя мимо застывшего растерянно Хоупа, ступила на порог. Почему-то ему остро захотелось обернуться, аж меж лопатками зачесалось; у выхода Хоук замерла, качнулась на носочках, схватившись напряженными пальцами за дверной косяк, покосилась через плечо на Хоупа – странным, нечитаемым взглядом, полным то ли снисхождения, то ли откровенной жалости; миг ему казалось, что поджатые губы все-таки шевельнутся, и она скажет что-нибудь, но в итоге Хоук только махнула еще раз на прощание, свистнула, подозвав дремавшего под козырьком соседней башни мабари, и была такова. – Я действительно невовремя? – отвернувшись, спросил неловко Хоуп. – Прости, правда, я не хотел. Надеюсь, не помешал вам… – Да ну что ты, Младший, – гном фыркнул и, похрустев со вкусом шеей, смахнул с подоконника легкомысленным жестом целый ворох записок, тут же смешавшийся с залежами черновиков на полу. – Она просто нервная последнее время, как и Геройчик. Что-то там неладное с этим клятым Адамантом творится… Варрик не знал, насколько был прав. Да и Хоуп не мог догадываться – накануне похода на крепость Стражей его волновало только то, успеется ли пережить необходимое количество лихорадочных ночей, чтобы войти в силу для боя, или придется заканчивать процесс уже в пути, пугая своим помятым видом всех окружающих. А ведь это был последний раз, когда он видел Хоук; и ему так и не довелось услышать из ее уст – только после, в изложении Варрика, – что чем-то он напоминал Защитнице ее погибшего на Тропах брата, которому тоже не повезло со старшими родственниками и от которого перекочевала к Хоупу прилипчивая кличка. Лириум, скверна, запретная магия – не все ли едино… В Тени остались Хоук и Сурана. Падавшие через разрыв вместе с Инквизитором Стражи подевались кто куда: Страуд увел остатки Ордена в Вейсхаупт, Блэкволл исчез на марше где-то неподалеку от развилки тракта на Вал Руайо и пропал с концами. Вивьен улыбалась еще приторнее и ласковее, чем прежде; в руки Первой Чародейки, оправдывая номинальный титул, свалился скайхолдский Круг, и от наведенных ею порядков взвыли не только маги, но и храмовники. Иногда Хоупу казалось, что в Тени брат его тронулся умом. Иногда думалось, что дело не ограничилось Лазарем, и сумасшествие пожарищем охватило весь Скайхолд да и Тедас заодно. Даже в Ордене было неспокойно – слухи о выборах новой Верховной Жрицы никому не давали спать, – что уж говорить про многочисленные толпы гостей, похожие на котлы со сплетнями и догадками. На Советах через раз видели Морриган; в такие дни двое храмовников дежурили обязательно в самой командной ставке и еще двое – снаружи. При себе Инквизитор держал самых доверенных – сэра Барриса и Каллена, – Хоупу доставался обычно дозор за дубовыми дверями, из-под которых если и можно было что-то подслушать, так только желчный тон Лазаря и короткие, полные яда усмешки Морриган в ответ. Несколько раз Хоупу выпала очередь сопровождать ее после Совета до личных покоев; каждый раз он, опустив голову и разглядывая сливавшиеся под шагами плиты коридоров, думал, что сегодня точно спросит, как дела у Кирана, и каждый же раз, поднимая взгляд, ловил на себе презрительный прищур ведьмы и молчал, сглатывая горькую обиду. О причинах ее злости было нетрудно догадаться: в Арбор Инквизитор засылал вместо бесшумных разведчиков рыцарские закованные в сталь роты, рассекавшие древние заросли огнем и мечом. Остатки долийских кланов, бежавших от Инквизитора и Гаспара на юг, истребили; с десяток Хранителей, Первых и совсем еще желторотых учеников притащили в Скайхолд, и у Лелианы и Варрика лишь раз вышло вытащить нескольких из них – Инквизитор так рвал и метал, что Хоуп едва сдержался, чтобы не признаться в участии в заговоре: мгновенное детское любопытство, может ли лицо брата побуреть от гнева еще сильнее, чуть не победило разум. Впрочем, суетно и путано все было только по началу; скоро Хоупу стало не до заговоров, спасения невинных и справедливости. Отрава брала свое. Он больше не узнавал собственные руки: под кожей перекатывались мышцы и вздувались синеватые, слабо светившиеся в приступах кошмаров жилы. У сгибов локтей цвели болезненные, припухшие синяки с неровными игольными рытвинами; синяки же не сходили под глазами, превращая каждое пробуждение в пытку прозрения. Он не одну ночь провел в командорской башне, возвращая долг за помощь в первый раз – теперь Каллена скручивало лихорадочными судорогами, если не возрастала лириумная доза, и настала очередь Хоупа держать холодные ладони на его висках и молиться Андрасте, чтобы на этот раз обошлось. Чтобы дала своему верному рыцарю еще немного времени. Чтобы скорее был побежден Корифей, закончилась война и Каллен вернулся к обычной схеме приема, получив отсрочку еще в год или, может быть, два. О сроках они старались не заговаривать. Хоуп почти равнодушно высчитывал года и хладнокровно жал плечами, когда Солас, поворошив травяные свертки на полках в своем обиталище в Круге, разводил немеющими от безысходности руками. Во времена Убежища маг одним мановением снимал с Хоупа синяки, оставленные тяжелым кулаком Лазаря; теперь мог разве что поделиться сонным зельем или ободряющей улыбкой – такие уж настали времена. Хоуп был благодарен даже за такую малость. В конце концов, если подумать… если очень хорошо подумать, отринув и кошмары, и жгучий пожар лихорадки в реберной клетке, и тянущий позвоночник холодок в дни, когда заканчивалась недельная пайка – если заставить себя забыть о цене, все было не так уж кошмарно, как он представлял, когда принимал обет. В конце концов, было за что платить. Когда-то давно сестра жалела, что лишь одному из близнецов достался мажий дар, но Хоуп обрел нечто большее – способность этот дар укрощать. С ним был голос Создателя; сила Его текла в жилах, воля Его направляла руки – есть ли повод жалеть себя?.. Хоуп не жалел. Или, по крайней мере, лгал себе так старательно, что начал верить сам, честно выполняя долг. Патрули, дозоры, тренировки с новобранцами, ночные бдения в коридорах Круга, сопровождение сэра Барриса – а значит, и Инквизитора, пережившего со времен Тени уже то ли пятое, то ли шестое покушение. Одно из них Хоуп наблюдал своими глазами – какой-то сумасшедший стрелял с замковой стены, и Вестник спасся только вовремя поставленным Вивьен магическим барьером. А еще одно – то ли седьмое, то ли шестое с половиной, если оно все-таки было, – предотвратил лично. Понадобилось всего лишь полгода, чтобы во время инквизиторского суда он не жался к углу тронного помоста, задвинутый за спины Советников, но стоял на страже на верхних ступеньках – ближе к Вестнику, чем кто-либо еще из его окружения. За такой срок ведь многое поменялось: темницы Скайхолда его больше никогда не стояли пустыми, суды проходили еженедельно, и по договоренности с Первой Чародейкой разбирательства среди магов перестали быть делами одного лишь Круга. Тот маг… Хоуп прослушал, пока Жозефина зачитывала короткий список прегрешений, а вспомнить сам не смог – мальчишка, видимо, прибыл с другими ученикам из Камберленда совсем недавно. Иначе бы был тише воды, ниже травы, осведомленный о скайхолдских порядках, или хотя бы не нарывался чрезмерно – многие из храмовников готовы были закрыть глаза на несерьезные прегрешения молодняка, если за них ручались старшие чародеи вроде Эллендры или Соласа. Или этот был не из их породы? Вихрастый, с колючим взглядом исподлобья, с расплывшимся по скуле синяком от удара латной перчаткой – Хоуп по себе знал, как ноют после такого кости и долго сходят кровоподтеки, и не мог отвести от мальчишки взгляда, гадая, за какие привилегии и трофеи Вивьен согласилась продать ученика Круга. Или, наоборот, Инквизитор оказывал ей услугу, избавляя от неугодного бунтаря? – Прегрешения не столь велики, как до меня донесла молва, – отмахнулся Лазарь, даже не дослушав до конца слово Эллендры в защиту, и перевел скучающий взгляд на стражника. – Достаточно будет усмирения. Ведите следующего. Мальчишка дернулся; лицо его перекосило, натянулась, звякнув, стиснутая в кулаке стражника цепь кандалов. Тот дернул еще раз – маг уперся, широко расставив ноги, обернулся на Инквизитора, вскинул голову, вперив в него колючий взгляд: – Нет! – заорал мальчишка. – Милорд, умоляю, не надо! От нового рывка цепи он все же грохнулся на колени с костным глухим стуком. Стражник замахнулся, маг в ответ вскинул предплечья – в чаше ладоней полыхнул свет, искры заплясали в широко распахнутых от ужаса глазах. Что это было – попытка поставить барьер, чтобы латная перчатка не разбила ему вторую скулу? Или все же заклятье духовного удара, который мальчишка собирался обрушить на Инквизитора? Хоуп ничего не успел понять. Он почувствовал дикую, неприрученную магию, завихрившуюся вокруг мальчишки, магию, отдающую сутью самой Тени и провонявшую насквозь отступничеством, и отрава запела в жилах, звоном наполнив опустевший череп. Не было ни сомнений, ни страхов, ни мыслей – только отточенный тренировками рефлекс и покалывание ледяного лириумного огня в кончиках пальцев. Со вскинутой молитвенным жестом ладони сорвалось белое пламя, окутавшее мага коконом. Он закричал, скорчившись на полу и охватив руками голову; запоздало зал заполнили испуганные вскрики и шепотки, многие повскакивали со своих мест, через головы впереди стоящих силясь разглядеть, как стражник схватил стонущего мальчишку за шкирку, встряхнул и поставил на колени, сграбастав в горсть патлы на затылке и заставив того запрокинуть голову. На тощей цыплячьей шее, под бледной – как у всех магов Круга, – кожей билась жилка. Хоуп посмотрел на нее растерянно, облизнув пересохшие губы, покосился с опаской на собственные руки – ему казалось, он сквозь ткань и сталь видит, как светятся разветвления вен. По крайней мере, чувствовалось также – «святая кара» не только мага омыла изнутри, лишив на время всех сил, но и в сотворившем его храмовнике отозвалась звоном лириумных жил и тяготой в напрягшемся струной позвоночнике. Упоительное могущество; упоительная сила, которой он владел… Или она владела им? Маг скулил – щеки блестели от слез, кадык дергался на запрокинутой шее в такт его всхлипам. Хоуп слышал краем уха, как застучала за спиной тяжелая братская поступь, но не дернулся, пока ладонь с Меткой не легла на его плечо. – Молодец, Хоуп. Создатель радуется, видя, как ты исполняешь свой долг, – ласково улыбнулся ему Лазарь, похлопал по латному наплечнику жестом снисходительного старшего брата, наконец-то довольного младшим, и перевел взгляд на стражника; голос его при этом зазвенел чеканным холодом. – Вижу, мое прощение не оценили. Что ж, в таком случае тащите его на эшафот, остальные судебные разбирательства я выслушаю завтра… Брат, не одолжишь клинок? Я надеялся, сегодня обойдется без казней; и еще меньше мне охота затягивать с этим делом. Хоуп посмотрел на него взглядом совершенно диким, но Лазарь косился вслед стражнику и плачущему магу и не заметил ничего особого; только кивнул благодарно, стиснув пальцы на рукояти переданного меча, и шаги его гулко застучали по ступеням тронной лестницы. И до этого суда, и после Хоупу приходилось применять «святую кару». Но никогда, кроме как в тот день, он не чувствовал, насколько сильно отравили его лириум и молитвы, насколько устав храмовников впитался в кровь и жилы, облачив строчки кодексов его плотью, сколь мало, оказывается, прошло времени, чтобы Орден отковал из новобранца оружие себе по руке. Хоуп ощутил себя им – отравленным оружием. Клинком, разящим всех неверных; клинком Церкви в руке достойнейшего из ее сыновей, Инквизитора Лазаря Тревельяна; клинком, который не хотел этой судьбы, но больше не мог ей сопротивляться – поводок отравы не просто давил на горло или сковывал руки, нет; поводок был внутри него. Был частью его. И Хоуп рад был бы сказать, что никогда больше не вставал в дозор во время судов в Скайхолде – но это было бы преувеличение, недостойное даже книг Варрика. В конце концов, он был частью Ордена и не мог больше выбирать; в конце концов, Орден исполнял свой долг; в конце концов, так или иначе, по головам плачущих мальчишек и казненных еретиков, Инквизитор приближал день победы. Когда разошлась в небе прореха залатанной Бреши, все знали, что делать. При Лазаре и Каллене армия Инквизиции работала как неварранский часовой механизм, не знающий перебоя – вороны не успели разлететься из замка по округе, а все расквартированные в Скайхолде отряды уже были готовы к маршу. Путь, который в начале зимы Инквизиция проделала за несколько дней через метель и лишения, у подготовленных к бою всадников занял полдня лихорадочного галопа; у развалин Храма рыцарей и солдат уже ждали собранные по окрестностям разведчики наготове с картами расчищенных переходов. У многих из них под плащами белели бинтовые повязки; но они знали, на что шли, выбирая своим командиром Соловья. Ее люди всегда были первые и всегда несли больше всего потерь, после отступая в тень; на их место приходили отряды под руководством Вестника в сияющих доспехах, и Корифей, может, встряхнул своими чарами весь мир – но сложившийся в Инквизиции порядок изменить не смог. В раскинувшемся у подножия Храма лагере было шумно и суетно. Носились гонцы с донесениями, переформировывались отряды, лекари сбивались с ног, стюарды едва успевали разгружать подводы от снопов со стрелами и ящиков с припарками. Храмовников, как Хоуп и предполагал, отправили биться в первых рядах – из разрывов лезла демоническая зараза, и Инквизитор при всем желании не успел бы закрыть все прорехи на своем пути, не оказавшись при этом запертым армией демонов в западне. Но нескольких храмовников – Хоупа, Барриса, Лизетту и Сеспиана, – Лазарь оставил при себе. Зачем именно, Хоуп понял только в конце, когда они пробились через коридоры и выбрались к искореженным стенам Храма, проросшие в кладке которого лириумные кристаллы пели, окрашивая сознание алыми оттенками безумия. – Леди Морриган, ваш выход, – выцедил сквозь зубы Лазарь, оценив обстановку. – Как прикажете, милорд, – с холодной издевкой в тон отбрила ведьма, стряхивая с плеч мех жаркого плаща. Она сделала лишь шаг вперед, оттолкнув с пути нерасторопного сэра Сеспиана, приглядывавшего за нею в пути вполовину глаза, и у всех храмовников на полумилю в округе, наверное, свело зубы от силы, какая заклокотала вокруг Морриган. Первородная, сырая – как необработанный лириум, – магия. Вперед шагнула ведьма, а в небо взмыла, расправив слюдянисто-черные крылья, драконица, заложила над скалистыми пиками полукруг, ловя потоки ветра, и понеслась навстречу оскверненному дракону, сорвавшемуся с крыши Храма. Варрик присвистнул, Сеспиан зашептал горячие молитвы, осенив себя солнечным кругом, Лазарь проводил драконов долгим немигающим взглядом, кивнул своим мыслям и обернулся на спутников. – Вивьен, Кассандра, Дориан, мы пойдем внутрь Храма, – спокойно скомандовал он, будто каждый день готовился вступить в бой против древнего тевинтерского магистра. – Остальные – идете за нами, зачищайте боковые проходы, в основной бой не суйтесь. Разбейтесь на два отряда, чтобы ничего не пропустить, командуют Бык и сэр Мишель. Сэр Баррис, ваши люди пусть рассредоточатся и присоединятся к ним, помощь будет нелишней. Три минуты до выхода, всем все ясно!? Все закивали, в изнеможении после схватки с демонами кто присел прямо на скалистые обломки проверить оружие, кто спешно приложился к фляге с настоем глубинного гриба; храмовники отошли в сторонку – обсудить, как лучше разбиться на пары, – и сразу же за ними увязался Лазарь. – Сэр Баррис, сэры, – кивнул он уважительно, снизив голос до шепота, – у меня для вас всех есть еще несколько важных приказов. Во-первых, в случае моей гибели Инквизиция переходит в руки Совета, состоящего из командующего Каллена, искательницы Пентагаст и Первой Чародейки Вивьен; я не могу просить вас, сэр Баррис, отречься от Ордена и взять правление наравне с ними, но прошу побыть свидетелем от имени Церкви, чтобы передача власти произошла именно таким образом. Вы согласитесь? Лизетта робко попыталась заспорить – можно ли загадывать сейчас, что случится, если в битве погибнет Вестник, – но Баррис оборвал ее коротким жестом ладони и согласно кивнул, поклявшись своим служением проследить, чтобы все было по слову Инквизитора. – Отлично, – ухмыльнулся Лазарь. – Второе дело затруднит вас, я уверен, сильно меньше. Я приказываю арестовать сразу после того, как закончится битва, отступников Морриган и Соласа и доставить их в Скайхолд для дальнейшего разбирательства. – Могу ли я осведомиться о причинах? – поинтересовался осторожно Баррис. – Само собой, – кивнул Инквизитор. – Совет подозревает их в организации заговора, помощи беглым магам и проведении ритуалов, связанных, вероятно, с магией крови. Это только подозрения, сэры, потому-то я прошу взяться за это дело вас – уверен, вы сможете провести арест, не навредив никому из них. Также, безусловно, – веско добавил он, заметив, как с немым несогласием вскинулась Лизетта, – если вина отступников подтвердится, при вынесении приговора их заслуги в помощи Инквизиции будут приняты во внимание. Им не грозит ничего страшнее усмирения – да и то, если доказаны будут самые страшные из обвинений. Повисла краткая тишина. Хоуп не мог вздохнуть, остальные задумались о предстоящем деле, и первым не выдержал Сеспиан – запрокинул голову, разглядывая мечущиеся на пиках драконьи тени, и почти взмолился: – Но… Но помилуйте, милорд, ведь ведьма – оборотень! Еще и дракон! Мы не можем даже предположить, насколько она сильнее рядовых магов… – О, об этом прошу не беспокоиться, – усмехнулся Лазарь. – Во-первых, она будет истощена схваткой. Во-вторых, она оставила в Скайхолде нечто… Очень для себя важное, поэтому вернется в любом случае; вам предстоит лишь проследить, чтобы после она не успела сбежать из замка, если я буду убит или ранен настолько, что не окажусь в состоянии сам проследить за этим. «Киран», – пронеслось у Хоупа в голове, и он онемел то ли от ужаса перед тем, как брат холодно и расчетливо говорил об этом, то ли от потрясения. Это было как минимум бесчестно по отношению к магам, которые вызвались помогать Вестнику добровольно; а как максимум… Сэр Баррис согласился за всех. Лазарь поблагодарил его и, отойдя к своим спутникам, скомандовал наступление; начался бой. Из разрывов сыпались демоны. Хоуп стрелял, рубил мечом, лил вокруг себя сдерживавшее тварей пламя создателевой кары и снова стрелял, едва успевая краем мысли обдумывать происходящее. Лириум в жилах пел, практически закипал, раскаляясь в висках и пальцах – такова была здесь сила магии, в ответ на которую отрава просилась наружу, дочиста вымывая из нутра все сомнения ослепительным огнем; пела тетива и кристаллы красной заразы, которые Лизетта брезгливо ломала каблуком сапога, выкроив посреди боя пару свободных мгновений; и пело что-то еще, сохранившееся в потайных сердечных закромах, что-то прекрасное и почти забытое. Злость на брата? Обида на несправедливость? Несогласие с его приказом – последним, обрушившим чашу доселе качавшихся весов? Лазарь много где мог поступать лишь согласно своим желаниям и стремлениям; мог сыпать тумаки и решать за младшего брата судьбу, потому что так полагалось в их семье; мог одним жестом отправлять на смерть императриц и спасать древние Ордена, потому что так повернулась судьба, отметив его Якорем; мог сеять вокруг себя боль и страдание – а вместе с ними покой и сытый долгожданный мир, зревший на спасенных от демонов и отступников полях Орлея и Ферелдена, потому что привык делать то, что считал должным. Но у Хоупа тоже был долг – травить себя прилежно отравой, биться против неведанных тварей и служить защитником справедливости для магов, которые ее заслужили. И он выбрал. В путаных коридорах Храма нетрудно было разойтись с Лизеттой в разные развилки, пообещав встретиться на первом же перекрестке; но путь вел прямо и прямо, мимо застывших в немом крике мертвецов и краснолириумных кристаллов, уже не певших – кричавших о безумии и крови, которые затопили Тедас, и Хоуп побежал по переходам сломя голову, по пути заглядывая в каждый закуток и за каждый угол. Наивно было надеяться, что он встретит отступников в переходе; еще наивнее считать, что Солас ему поверит, а Морриган хотя бы выслушает, не испепелив своей ненавистью на месте, и все же он не мог ни стоять, ни даже идти – только бежать, захлебываясь ужасом, наперегонки с судьбой в лице Вестника и его очистительных намерений; и его стремление было вознаграждено. – Хоуп? – обернулся Солас на стук шагов. Он стоял на самом краю широкой стены, искореженной взрывом и поднятой вверх магией; а ведь Хоуп даже не заметил, как дорога вела его не только вглубь Храма, но и вверх по висящим в воздухе лестницам. Отсюда видны были внутренние переходы меж молельнями и вспышки дальней схватки: зеленоватые разрывов и белоснежно-фиолетовые – от молний Вивьен. Значит, там. Не так уж близко, не так уж далеко – стоило поторопиться. – Хоуп, что ты здесь забы… – Солас, тебя арестуют! – выпалил Хоуп, захлебываясь клокочущим в горле жарким вдохом. Поджилки дрожали, загривок был насквозь мокрым от пота, воздух леденил раскаленные от бега щеки. – Лазарь отдал приказ, вас с Морриган схватят после боя; вам надо уходить! Надо как-то… предупредить ее, предупредить, что Киран в опасности, и я… Он хотел захлебнуться воем – «Солас, помоги, я не знаю, как помешать Инквизитору сделать это с вами», – но маг спокойным жестом прервал его бессвязное откровение: – О, не стоит беспокойства, – покачал он головой, и… Своим глазам Хоуп не поверил – маг улыбнулся светло и безмятежно, будто речь шла не о его с Морриган жизнях, но об ужине или еще каких-нибудь совершенно необязательных обычных вещах. Хоуп едва проморгался от жгучей рези в глазах, тряхнул головой – нет, быть того не могло, – и только когда Солас отвернулся, продолжив разглядывать развернувшееся у основания стены буйство Тени и красного лириума, понял, насколько маг изменился. В его жестах больше не было скованности и страха; простая мантия Круга преобразилась из-за королевской осанки, а взгляд светился уверенным лучистым спокойствием – и хоть он больше не смотрел на Хоупа, тот все равно словно ощущал этот внимательный мудрый прищур на себе. – Инквизитор понятия не имеет, сколько в Скайхолде сокрыто тайн, – пожал плечами Солас. – Тем более, ему не стоило забывать про элювиан – в том можно было бы укрыть целую армию, не то что единственного мальчика… Осторожно ступая по каменным осколкам, хрупавшим под латными сапогами, Хоуп подошел к магу, встал тоже на краю. Битва шла своим чередом – зелень и вспышки магии озаряли нагромождения камней и стен, превращая и без того невозможную архитектуру в фантасмагорию настоящего кошмара, порожденного чем-то даже более могущественным, чем текущий в венах лириум. Хоуп вздохнул – нет, ему не понять было, что искал в этом свечении Солас взглядом, – и покосился настороженно на мага, на лице которого не дрогнул даже мускул. – Ты думаешь, отрава в твоих жилах, – заговорил негромко Солас и с горечью покачал головой, – но я вижу отраву более страшную. Вестник или безумен, или вскоре станет таковым; и ему хватит силы его сумасшедшей веры, чтобы отравить после себя весь Тедас. Его голос больше походил на шепот, но столько в нем было чаровской скрытой силы, что Хоуп даже не мог удивиться толком. Совершенно спокойно он смотрел, как Солас перебрал пальцами по древку посоха, удобнее перехватывая оружие, расправил плечи и обернулся на собеседника, одарив взглядом, полным мудрости стольких веков, что Хоуп едва не засмеялся – как они все могли быть так слепы, когда считали Соласа простым отступником. – Я собираюсь исцелить Тедас от отравы, которой исполнен твой брат. Встанешь ли ты этой борьбе против него, Хоуп, защитник справедливости? Хоуп медлил не больше мгновенья. – Да, – кивнул он кротко, принимая еще один обет ко всем, взятым ранее, и на сердце стало спокойно и светло как в ночь накануне взрыва. – Да. Если ты обещаешь восстановить справедливость, я пойду за тобой, кем бы ты ни был.