Фрументум, бард!

В пути наверх Эвайла насчитала восемь дюжин ступеней. Хотелось бы ей, чтобы макушку башни от земли отделяла еще большая высота; но в Денериме, к сожалению, башни выше не нашлось. Разве что гранитная игла Драккона, подпиравшая хмуро-свинцовое, удушливое небо – лето выдалось в этом году холодное и дождливое, но никто из горожан не роптал. Хлесткие ливни смыли копоть со стен домов и скверну из канав в считанные дни, в то время как изнутри следы разложения и пожарищ изводили вторую неделю – и все безрезультатно. Вчера королевской чете доложили, что очередной нерасторопный служка, пройдясь щеткой по осевшей на стенах Драккона жирной копоти, слег от моровой язвы; и таких по всему Денериму – торопившихся покинуть лазареты и приюты, вернуться в свои полуразрушенные дома или поживиться добром у соседей, – ежедневно находились десятки. Была некоторая горькая ирония в том, что порождения тьмы своим смрадом осквернили добрую половину столицы – а до этой башни добраться не успели. Будто пленницу, запертую на верхнем этаже, хранил сам Создатель; а может, то был лишь непреднамеренный случай, который заставлял Эвайлу кривить в задумчивости губы, когда никто не видел. Насколько бы легче была ее участь, если бы Создатель ненароком закрыл глаза и направил гарлоков не в эльфинаж, к примеру, а к башне, возросшей на обломках старой городской стены; и без того разгромленной обороне столицы это бы не сильно навредило, а Эвайле… Иногда ей думалось: раз трудности сыплются на нее в последний год как из худого мешка, Создателю, наверное, в радость наблюдать, как младшая Кусланд с ними справляется. Думалось после: справилась с чем-то одним, значит и с другим обязательно разберется наилучшим образом. Думалось: а можно ли хоть какую-то проблему считать настоящей трудностью после ночи, в которую был предан Хайевер? – Сюда, Ваше Величество, – поклонился стражник, указав на дверь, и зазвенел ключной связкой. Эвайла легко стерпела заминку: восьми дюжин ступеней недоставало, чтобы она была спокойна – пленница никуда не денется, – но вполне хватило, чтобы в пути собраться с мыслями, надеть на лицо маску безукоризненной вежливой улыбки и с королевским покойным достоинством войти внутрь, когда дверь услужливо перед ней распахнулась. – Оставь нас, – обронила через плечо Эвайла. В тишине – только сочленения доспеха чуть скрипнули, – стражник снова поклонился и удалился, притворив за собой створку; стук шагов, приглушенных пыльным истертым ковром, отмерил путь до лестничной площадки и оборвался – ему еще предстояло дождаться королеву, чтобы сопроводить ее вниз. Бедняга не представлял, что стоять в дозоре ему придется, быть может, не один час; Эвайла мысленно вздохнула, отстраняясь от всех оставленных за дверью проблем, и, наконец, встретилась с Анорой взглядами. Заточение дурно на той сказалась. В первое мгновенье Эвайла вряд ли бы объяснила, откуда взялось такое впечатление – но была в нем огромная непрошибаемая уверенность, и она всмотрелась внимательнее, подмечая наметанным взглядом детали. Из рогалика тугой золотой косы торчало несколько встопорщенных прядок, на рукавах блестело не только дорогое шитье, но и засаленные следы, как если бы кто-то слишком часто хватал запястья, под глазами залегли легкие тени – такие в одно касание замаскировали бы пудра и румяна в руках умелой служанки, но у опальной королевы не было больше ни того, ни другого. Впрочем, у нее оставались еще теплая постель и прочная крыша; в городе, замаранном скверной и пожарищами, ощерившемся провалами выломанных дверей и выбитых окон, испуганно притихшем в ожидании возможных бунтов и голода это значило немало. Понимала ли это Анора – вот что интересно? Видела ли она из своего окна, неприличного большого для темницы, пожарища и толпы порождений тьмы? Осознавала ли, что их сегодняшняя встреча – результат невероятного везения, которое сохранило жизнь опальной королевы в ночь, когда смерть не щадила никого? Анора пока молчала, внимательно разглядывая гостью в ответ; Эвайла не мешала, едва сдерживая несколько злорадную, змеистую усмешку – пусть смотрит, не жалко. Ей, в конце концов, было, чем хвастаться: пока голову Аноры венчали лишь косы, на ее гладко зачесанных волосах покоился золотой венец, а расправленные плечи красила не только гордость, но и горностаевый мех накидки. Истекла почти минута тяжелой, удушливой – натопленный в комнате жар не могли прогнать даже злостные сквозняки, – тишины. Триумф первого мгновенья схлынул, да и Эвайла не стала бы тратить время на дорогу до башни, если бы хотела только позлить бывшую королеву – у королевы новой в Денериме ныне доставало забот, чтобы позабыть о мелких прихотях. Этой встречи она ждала в последние дни вполне искренне, и поэтому, сделав первый шаг навстречу, улыбнулась чуть теплее, давая понять, что настроена скорее миролюбиво. – Добрый день, Анора. Извиняюсь, что без предупреждения, – она виновато развела руками без капли вины в голосе, – и надеюсь на твое прощение. Мне подумалось, ты вряд ли оказалась бы не готова ко встрече; да и понять, как много нынче дел, ты способна лучше многих… – Ну что ты, – также миролюбиво, почти приторно улыбнулась Анора в ответ. – Я все понимаю, дорогая, не стоит извинений. Скорее, это мне следует попросить прощения; я была уверена, королевские обязанности настолько поглотят тебя, что даже не надеялась на встречу. – Ах, но разве могла я отказаться от удовольствия поговорить с глазу на глаз с давней подругой! – Эвайла холодно, одними губами засмеялась. – Я, оказывается, очень быстро заскучала по искренности в голосе собеседника; так приятно, что остался еще на свете человек, который называет меня попросту «дорогой», а не «Вашим величеством». Веет, знаешь ли, воспоминаниями юности… Не будешь возражать, если я присяду? Такая мука по такой погоде разъезжать в седле! Эвайла уже отодвинула, схватившись за спинку, тяжелый, скрипнувший ножками стул, и на мгновенье раньше, чем Анора кивнула с натянутой благосклонной улыбкой, уселась, привычным жестом расправив отороченные мехом складки юбки. Лицо собеседницы осталось непроницаемым, когда она села напротив, положив на заляпанную воском и винными пятнами столешницу спокойные, расслабленные кисти; Эвайла лишь краем зрения заметила дрожь в уголке губ, мысленно усмехнулась сама и скользнула взглядом дальше, осматривая не только собеседницу, но и ее узилище. Богатый балдахин, сквозь щели которого виделся ком неприбранной постели, странно контрастировал с грубо сколоченными стульями, также как притащенный откуда-то со складов столик и повешенное над ним зеркало не сочетались с истертым ковром, в проплешины которого сквозил сырой, пропахший подвалом и влажной известью сквозняк. В целом, здесь могло бы быть даже вполне уютно, если бы не застоявшийся жаркий дух запертой комнаты; и в каждой детали Эвайле отчетливо виделся след не только анориного присутствия, но и следы ее скуки. Рассыпанный по столу ворох спутанных лент; засаленные, запятнанные чернилами заметки, торчащие неровно из томика Песни Света, упавшего с кровати на пол; видные искоса следы каких-то надписей на мутном стекле там, где жаркое дыхание оставило следы испарины. На миг Эвайла представила себя запертой в этой комнате, и ее пробрала, несмотря на духоту и теплое платье, ознобистая ледяна дрожь. – Сожалею, что не могу предложить тебе ни чаю, ни сладостей, – не заметив (или милостиво притворившись), вздохнула Анора. – В моем положении… достаточно легко позабыть о законах гостеприимства, не обессудь. – Не беспокойся о мелочах, – Эвайла отмахнулась рассеянным жестом и, скользнув взглядом по зеркалу с окном, снисходительно улыбнулась собеседнице. – Я здесь точно не затем, чтобы укорять тебя; будем считать, что отсутствие печенья станет достаточным порицанием за внезапный визит. Я… я хотела, собственно, поинтересоваться, как ты. Голос сорвался. Не от нервов, впрочем – то была продуманная, тщательно выверенная пауза; Эвайла сделала вид, что подбирает слова, Анора чуть нахмурилась, сделав вид, что поверила ее небрежной рассеянности, и после только улыбнулась горько. – Как я? – переспросила она, откинулась назад, безукоризненно ровно держа спину и коротким взмахом ладони обведя комнату. – Замечательный вопрос, дорогая. Пожалуй, неплохо; как я уже говорила, Его Величество проявил больше милосердия, чем дождался бы от меня в ответ. Было крайне мило с его стороны обеспечить мне спокойный отдых в благодарность за все решенные за него хлопоты в тяжелый год. Одна беда – у меня слишком много времени; я подумываю вспомнить уроки вышивания со скуки и смастерить ему какой-нибудь подарок. Не подскажешь, кстати, что будет ему приятнее? Подушечка, поясок? А вот у Аноры голос дрогнул от напряжения, и взгляд заблестел – не от слез, но от незнакомых, совсем неподходящих ее строгой отстраненности шальных искр. Прошло три недели с Собрания, за которые Аноре вряд ли довелось беседовать с кем-то, кроме приносивших ей еду стражников, и Эвайла поняла, что зря старалась, выглядывая признаки подступающего безумия в мелочах. Достаточно было поймать на себе этот пристальный, цепкий, чуждый взгляд, ясность в котором ощущалась кажущейся неискренней фальшью. – Ах, Анора, – Эвайла со вкусом засмеялась, – боюсь, Алистер не поймет ни того, ни другого; да и шпилек, которые ты спрячешь в своем даре, не заметит. Твои остроты милы, но в избытке начинают утомлять. Мы старые подруги, а не какие-то орлесианки, чтобы я отвечала тебе тем же, верно? Смотри, я готова разнообразия ради разоткровенничаться первой; давай будем достойны памяти ферелденских королев и поговорим, не тратя силы на яд и обиняки? Анора задумалась. Она была не в том положении, чтобы диктовать условия; с другой стороны, ей достало власти отвечать одними лишь издевками или молчать вовсе, испортив Эвайле настроение, и вряд ли та смогла бы с этим что-то поделать – всех ее полномочий королевы не хватило бы, чтобы заставить побежденную соперницу поддаться греху искренности. Анора была горда и своевольна. Была прекрасна в осознании этого – несмотря на все следы заключения, превратившие здоровый румянец в серые пыльные пятна. И еще была бесконечно умна, потому что должна была понять, что язвительностью сделает хуже в первую очередь себе. Она вздохнула, покосилась на расслабленные красивые руки – все равно красивые, пусть кожа шелушилась от множества нервных прикосновений, – и подняла на собеседницу пристальный взгляд. – Ты – и вдруг просишь откровенности? – Эвайла кивнула едва заметно, и Анора поджала уголки губ. – Допустим. Тогда ответь, зачем ты здесь? – Можешь не верить, – улыбнулась Эвайла, – но все просто: поговорить. Если бы Анора спросила, о чем, ей пришлось бы довольствоваться скользким никчемным ответом: Эвайла и сама толком еще не поняла. Но каждый день чувствовала, как тянет ее через весь город в башню на окраине казарменных кварталов, и мановение это было почти таким же чаровским и отчаянным, как Зов скверны в ее жилах. Заточенная королева самим фактом своего существования угрожала им всем; Алистер отказывался это признавать, тряс головой, отговаривался, что есть дела более насущные – и не понимал, что ни одно дело не покажется Эвайле столь же заслуживающим внимания, пока она не разрешится от бремени сомнений. Быть может, она честно рассказала бы об этом Аноре, если бы та спросила; но та не стала. – Мне не о чем говорить с тобой, – покачала головой пленница. – Ты обманула меня, и все закончилось, как закончилось. О чем нам еще вести беседы? – О, как ты прекрасна в своем лицемерии, дорогая, – проворковала Эвайла ничуть не обиженно. – Но ведь ты тоже обманула меня, не правда ли? Когда предала сере Коутрен и когда умолчала о грехах своего отца; и оба боя в результате дались мне нелегко. – Не смей даже говорить о моем отце! Ты не смеешь называться королевой Ферелдена, если позволила своему ручному мальчишке ради прихоти уничтожить последнюю надежду страны! Эвайла тонко, змеисто улыбнулась. – Но разве сейчас Ферелдену что-нибудь угрожает? – спросила она и скосила намеком взгляд на окно. Сквозь верхнюю часть, мутную от пыли, виднелись только хмурые облака; и пусть они были тускло-серые и невзрачные – все же они не несли в себе угрозы, как ржавая моровая муть, полыхавшая у горизонта всего лишь десять дней назад. – И потом, – снова перевела взгляд на собеседницу Эвайла, – я могу задаться тем же вопросом. Я обещала своему любимому плату за кровь его близких и сдержала слово; а вот как ты могла называться королевой, если не отомстила за гибель Кайлана? Они смотрели друг на друга долгий миг, не мигая, и тишина стала какая-то ломкая, хрупкая, будто выросла меж ними ледяная корочка – вроде бы и зеркальное отражение, смазывавшее различия в лицах, а вроде бы и непреодолимая преграда. – Любимому? – презрительно скривилась Анора. – Можешь обманывать этого несчастного дурачка или эрлов, но ни меня, ни себя ты не проведешь, Эвайла. Любила ли ты вообще когда-нибудь? Ее взгляд был прям и остер, словно фехтовальный клинок; изящный, смертоносный… и хрупкий. От него могло бы кольнуть сердце – сладко, мучительно, до упоительной томной дрожи, – но Эвайла год практически не снимала доспехов и редко в какую ночь прикрывалась одним лишь плащом без щита; ее давно было не взять такими простыми приемами. И все же Эвайла помедлила, вспоминая скорее с ностальгией, чем с чувством вины. Они все жили в ее памяти чередой сменяющихся лиц: Гилмор и осторожные, робкие вздохи, будившие в ней запал первого интереса; Зевран и крепкие заботливые руки, которые одинаково хорошо вминали в мышцы дневную усталость и держали на весу ее бедра; Алистер и несмелые, полные неловкости и искреннего обожания взгляды, которые больше смешили, чем вдохновляли – но оставались с нею признательным теплом. Наконец, Анора, и их поцелуй – первый и единственный. Когда Эвайла читала в юности о таком в книгах, позаимствованных у хохочущих подружек, ей всегда представлялось что-то романтичное и красивое – нежный сладкий привкус, цветущие на фоне персиковые сады, трепет теней и признательный взмах ресниц, в конце концов. На деле все вышло не так, несколько неловко и даже глупо, когда они прятались от ищущих их отцов в заброшенных коридорах Хайевера; вышло не так – но именно этот поцелуй Эвайла помнила отчетливо, тогда как все прочие, подаренные мужчинами, превратились в ее памяти в смазанный нечеткий образ. Какие же они были юные и наивные. И, пожалуй, какие же они были счастливые, когда обсуждали помолвку Аноры и строили планы – как леди Кусланд станет серой Эвайлой и будет для своей королевы опорой и щитом, подругой и героиней, советницей и любовницей; и только смерть разлучит их. – Да, любила, – кивнула Эвайла и, стерев с лица улыбку, добавила серьезно. – Я всегда любила то же, что и ты, дорогая Анора; Ферелден и власть. На краткий миг Анора застыла, невидящим взглядом уставившись на собственные ладони; Эвайла, позволив себе сиюминутную прихоть, коснулась ее кисти – белой, нежной, с проступающими под кожей голубоватыми венами. У Эвайлы были совсем другие руки – руки воительницы, мозолистые, загорелые, с застарелыми белесыми царапинами; если бы кто посмотрел на них со стороны, то сделал бы совершенно неправильные выводы, какая из двух женщин появилась на свет в древнейшей и благороднейшей семье Ферелдена, а какая была дочерью бывшего крестьянина. О чем подумала Анора, Эвайла не знала. Но какие-то выводы сделала – дернула щекой и брезгливо подтянула руки ближе к себе, избегая касания, – и Эвайла кивнула, признавая за собеседницей такое право, и откинулась на спинку стула. – Трагедия в том, что мы слишком похожи, чтобы эта история имела счастливый конец для нас обеих, – улыбнулась Эвайла почти легкомысленно, будто они вели непринужденную светскую беседу о литературе. – Не имеет смысла отрицать, что на моем месте ты поступила бы точно также. На двух прирожденных королев нашелся лишь один король; то не твоя вина, дорогая, но и не моя тоже. «А чья же?» – прошептали губы Аноры беззвучно, и после скривились ломкой, прогорклой ухмылкой. – Король… Ты или несмешно шутишь, или жестоко издеваешься; без помощи кого-то из нас Алистер погубит Ферелден, – она вздохнула и прошептала совсем тихо. – Можно ли винить Создателя, что одна из нас не родилась мужчиной? – Но меня устраивает, кем родилась я, – покачала головой Эвайла, покосившись на нее с прежним снисхождением, чуть приторным, как засахарившийся мед. И они замолчали, глядя друг на друга, пока первой выдержка не изменила Аноре. К чести своей, она держалась до последнего, учитывая разгромный проигрыш, недели заточения и победные празднества, закончившиеся лишь несколько дней назад и наверняка хотя бы отблесками видимые из окна башни. Эвайле слишком, пожалуй, живо представлялось, как неспешно и болезненно текли часы заточения. Сколькие из них Анора провела, мусоля нервными пальцами перо и пытаясь хотя бы строчкой, хотя бы несколькими словами надежды наметить себе на бумаге путь к спасению? Сколько прижималась лбом к окну, выглядывая на улицах признаки побед и поражений, сколько мучилась от неизвестности, пытаясь разговорить охранников, сколько просыпалась в кошмарах, смахивая испарину с бледнеющего лба? Сколько раз застывала напротив зеркала, видела тускнеющий венец кос и думала, а не разбить ли правдивое до зубного скрипа отражение, чтобы одним осколком прекратить свои страдания? Сколько раз надежда побеждала, побуждая прожить еще один день, вытерпеть еще один час, вынести еще одну минуту – в череде таких же одинаковых и мучительных? Эвайла хорошо могла себе это представить: они были до ужаса похожи, и если бы победила Анора, на ее месте Эвайла бы медленно сходила с ума. Она не была уверена, что продержалась бы лучше. Поэтому, когда Анора вздохнула и спрятала лицо в ладонях, жестом бессилия окончательно признавая поражение, Эвайла не захотела ни усмехаться, ни злорадствовать. – Что будет дальше? – глухо спросила Анора. – Как ты говорила, Алистер милосерден; ему претит мысль о казни, чтобы я ему ни твердила. Эамон настаивает на постриге в жрицы, Алистеру достаточно, если ты мирно закончишь свой век где-нибудь в монастыре очень далеко от Денерима. В Убежище, например; я слышала также, как речь заходила об Элмридже или даже Вичфорде – почему бы и не позволить тебе пожить поближе к родине? Плечи Аноры передернулись, натянув ткань платья и исказив узор вышивки, Эвайла кивнула согласно – она не сомневалась, что подобные рассуждения вызовут у пленницы разве что издевательскую кривую ухмылку. – Конечно, мы обе понимаем, что это решение для нас обеих неудовлетворительное. Ты не оставишь надежды переманить на свою сторону верных Мак-Тирам эрлов, я не оставлю опасений, что у тебя все же получится, – Эвайла дернула уголком губ. – Как ты наверняка уже догадалась, я найду способ избавиться от сомнений как можно быстрее, и, думаю, ты не станешь тешить надеждой, что это вызовет затруднения – раз я вожу дружбу с Воронами… Благодаря, между прочим, твоему отцу. – Я предупреждала его, что это не самое выгодное решение, – кивнула, помедлив, Анора, и выпрямилась, расправив плечи и уложив перед собой сложенные одна в другую ладони. Медленно вздохнула. – Что ж, я… не удивлена. Однако же, ты не заговорила бы об этом, если бы не имела альтернативы… – Безусловно, – кивнула Эвайла. – Когда Алистер и Эамон договорятся, тебе еще раз предложат отречься, чтобы облегчить свою участь. Прилюдно, конечно же; с твоей хорошенькой головки не упадет ни одного волоска, но процедура обещает быть крайне… болезненной для твоей гордости. И я не могу обещать, что жители Денерима к тому сроку простят вероломство Логэйна и забудут все свои страдания, чтобы не ранить человека, знающего цену себе и своему достоинству. Поэтому… Эвайла замолчала, пока не достала из кармана, прикрытого мехом, пузырек. В хрустальном фиале мягко переливались тягучие, перламутрово-белоснежные капли вязкого зелья; будь за окном вечер, оно бы, наверное, сияло, да и в свете хмурого дня казалось, что бросаемые на столешницу блики светились ртутным, тягучим блеском. – Это… – «Слезы Маферата», – закончила вместо нее Анора, сглотнула, покосившись на пузырек, сжатый в крепких пальцах, и подняла голову, ловя взгляд глаза в глаза. – Ты полагаешь, что запугала меня достаточно, чтобы я отказалась от любой надежды? – Нет, – усмехнулась Эвайла и поставила с тихим стуком пузырек на стол подле ладоней собеседницы, склонилась ближе, почти доверительно зашептала. – Но я полагаю, что была достаточно убедительна, чтобы ты поняла: Ферелден настрадался вдоволь, выбирая меж двумя героями, и я ни за что не позволю ему страдать вновь, разрываясь меж двумя королевами. – И поэтому предлагаешь быструю смерть вместо клинка Ворона? – Снова не угадала, – покачала головой Эвайла и поднялась, скрежетнув ножками стула по полу. – Смерть в любом случае будет быстрой; но в память о твоих заслугах и обо всем, что нас связывало, я предлагаю пощаду для твоей гордости и чести. Твое сердце остановится, когда ты сама этого захочешь, и тебе не придется оглядываться на монастырские тени в ожидании неизбежного. Подумай хорошо, дорогая; ты достаточно умна, чтобы понять, что никто не предложит тебе дара щедрее. Губы Аноры дрогнули – она то ли улыбалась, то ли сдерживалась, чтобы не заплакать: – Очень милостиво проявлять снисхождение к побежденному, который не может ответить. Черта всех благородных по рождению? – Нет, всего лишь черта всех людей, – усмехнулась Эвайла, огибая угол стола и запахивая накидку. – Не притворяйся, прошу, невинной жертвой; ты знала, на что шла, когда ввязалась в эту борьбу, и я тоже знала, чем рискую, если проиграю тебе. Скорее всего, Анора не сделала бы для нее и этой малости – у нее не было знакомых Ворон, способных достать редкий, на вес золота яд, дарящий смерть безболезненную и в чем-то даже прекрасную. По крайней мере после распоротых глоток, отсеченных голов и спекшейся в огне плоти – так или иначе, у Эвайлы хватало вдосталь опыта, чтобы сравнивать. Она не могла также не думать о том, как иронично засмеялась, узнав от Зеврана, как называется яд, подходящий под ее требования. «Слезы Маферата»; отрава, подливаемая ревнивыми антивскими супругами, а также чудодейственный способ решения тех проблем, от которых Создатель стыдливо отвел свой всевидящий мудрый взгляд. «Слезы Маферата»: последний намек меж строк. Раскаяние человека, который продал любимую женщину для того, чтобы спасти свою страну; и как бы ни старалась память людская вытравить его имя со страниц истории, про Маферата, в отличие от сотен героев древности, знали даже дети. В противовес мгновению, когда ее клинок с хрустом ломал ребра изменника-Хоу, Эвайла не чувствовала ни удовлетворения, ни злорадного ликования, ни облегчения. Раны ее зажили, тщательно выпестованные чарами, но где-то внутри болело так, как не могла исцелить ни одна магия; и во рту горчило, будто яд не остался на столе, но впитывался в трещинки на губах. Уже распахнув дверь, Эвайла застыла на пороге. – Ты можешь не верить, – тихо сказала она, не обернувшись, – но мое сожаление искренне, Анора. Чтобы ты ни решила, мне жаль, что для нас все закончилось именно так. Анора, конечно же, не окликнула ее; а косилась она вслед своим стальным светлым взглядом или смотрела лишь на руки и склянку с ядом, Эвайлу уже не волновало. Она вышла в коридор, притворив плотно дверь. Тут же подскочил услужливый охранник, завозился с замком, бряцая латами и ключной связкой. Сквозь скрип и звяк не слышно было, разбился или нет фиал, смахнутый со стола порывистым жестом приговоренной королевы; да Эвайла и не прислушивалась. Не было времени ждать, пока стражник закончит возиться с ключами – она только расправила плечи, надела благосклонную улыбку и подошла к лестнице. Королеву Ферелдена ждали восемь дюжин ступеней и целая страна, которую она поклялась защищать, скольких сожалений не стоила бы заплаченная цена.