Сборник "Перекресток судьбы"

— Эй, вы ведь тот самый праксис?  — Эй, вы ведь тот самый мудак, который… «Который возомнил себя Шином Малфуром, но воротит нос при одном его упоминании, считая того мудаком? Тот, который вечно пытается быть не инквизицией, но приводить в исполнение закон? Тот, который. Тот.» Это звучало правильней. Это звучало… так верно, что, теперь уже охотник, с каким-то печальным видом хмыкнул про себя. — Нет, тебе показалось. Он рассмеялся. *** Белый всегда был проигрышным цветом. Броня выделялась за километры, его узнавали издалека. С ним здоровались выстрелом в голову. Белый. Как идея, как символ, как благое деяние. Черный всегда был практичней. На черном не было видно крови. Почти. По крайней мере пока она стекает густыми влажными каплями с перчаток, пачкая больше не нужную никому одежду. Несколько тел в опустевшем темном переулке в живописных позах. Тишина, нарушаемая лишь шорохом висящих на проводах лент. Это все, что было ему нужно. Но не все, что было необходимо. Это — лишь прелюдия к основному представлению. Жалкая кучка людей, которые возомнили, что имеют право говорить, что они — закон. Закон местной улицы, местного района. Да, они были эффективны в своей призрачной власти. Не так эффективны как тот, кто наделен Светом Странника, конечно. Но им и не нужно было. Они — были не нужны в тех играх, которые стояли за всей этой красивой и почти беспечной жизнью «внутри стен». Почти… Люди, искренне считали, что стражи — их опора и защита. Их проклятие и погибель. Защищают, но живут как небожители на своих стенах. Издают законы, но любой квартал населен своими законодателями, требующими налоги за свою «службу». Ведь стражи где-то там, далеко, на своем «Олимпе», никогда не спускаются к смертным просто так. Ненависть, пополам с боготворением, давала свои плоды. За которыми следили, которые опыляли, и которые прикармливали обе стороны. Всходы же приходилось ограждать от болезней и пропалывать от слишком буйных сорняков. Иногда пропалывать приходилось обожествленные сорняки. Один такой стоял в самом конце тупика, направив на него свое оружие. От него исходили волны искренней веры. Веры в то, что он поступает правильно. Что он — тот самый закон, который всегда на стороне тех, кто является его братьями. Тут не было места для объективности, лишь его личные амбиции и желания, приправленные блеском и хорошо отрепетированной «аурой» братства. Ему очень хотелось задать очень правильный вопрос, но черная глазница, готовая нести смерть, смотрела точно в лоб. — Ты думаешь, что тебе все сойдет с рук, если ты спрятал лицо под шлемом и прикрылся драным плащом? — он знал когда-то этого мальчишку, стоящего напротив. Видел его с десяток лет на Башне и каждый раз думал, что у того шансов куда больше, чем оказалось на самом деле. Что он как тот, кому пророчили хорошее будущее и кто нес на своих плечах надежду тысяч. И так же под этой непрошеной ношей — почти сломался, решив что знает кто прав, а кто нет, где истина, а где лож. Теперь этот подросток, по меркам восставших, целился в него из стандартного авангардовского револьвера с полустертым сине-оранжевым узором. — Ты не знаешь, с кем связался! Он рассмеялся. Конечно не знал. Ведь он не мог, по их мнению, этого знать. Орден Праксисов, новая инквизиция современности, гоняющая ссаными тряпками теней Дреджена Йора и закрывающая глаза на настоящие преступления, не мог лезть в такие простые дела. Подножный корм. Грязь от грязи. Орден — не мог, да и вряд ли хотел. Он — мог. Всегда мог. Потому что, а кто иначе? — Я не думаю, — револьвер в его руке призрачно отсвечивал ядовитой зеленью яда улья. Соулфаер, заключенный в лаконичную оболочку. Забавно, что у Шипов нет серийных номеров, хотя каждый из них был сделан лично своим хозяином. — Я просто делаю. Выстрел сухим треском разлетелся по пустынному тупику, разливая по телу стража разъедающую Свет кислоту. Парень, в сути своей неплохой и даже подающий надежды, с совершенно удивленным лицом медленно опадал на землю. В лужу натекшей от вытащенных из чужого туловища кишок и прочей требухи. Лицо, столь юное, бледнело, превращаясь в восковую маску. Он никогда не был Дредженом. Никогда и не стремился. Но иногда приходилось принимать решения, которые должны быть приняты. И в том виде, в котором они должны быть исполнены. Игра была запущена, ставки — сделаны, следы — оставлены. Он лишь делал так, чтобы эта партия оказалась выигрышной для тех, кто платил за это достаточную цену. Одна банда — убрана, как дикие сорняки. Их защитник и раб, который решал проблемы банды убирая других стражей и возомнивший себя в достаточной мере компетентным — убран, как источник ненужных проблем. Осталось дело за малым — привести следы туда, где будет разыгрываться основное действие всей истории. Одни — к идейным противникам. Там хватало отморозков, которые умело раскладывали чужие внутренности по фен-шую. Другие — в столь излюбленную праксисами тьму, сдобренную сигилами улья, ради которой можно вновь оседлать своих белых лошадей, поднять в воздух факелы и насадить неверных на пики. Как забавно, что он в это время будет где-нибудь на Спутанных Берегах, на задании, и не сможет принимать посильное участие. Возможно будет пить дорогое спиртное и отдыхать в компании того, кто давно погряз в грязных делах своего Босса. Он смеялся. *** — Ты ведь тот самый праксис? — Эзра, поди нахер… — Но ведь это так, — чужие пальцы умело проникли в рану от оставленной мелким ушлепком пули. На глубине в полтора сантиметра движение остановилось, упершись в оставленный в теле кусок свинца. — Тот самый праксис в белой броне, который делает дела за орден и следит за исполнением закона. Смысл отрицать? Чужое дыхание было так близко, ласкало ухо выдыхаемым воздухом. Вес чужого тела на бедрах… Восьмой не хотел отвечать. Он попросту сжал пальцы и с силой провел ладонями от чужих колен почти до самых бедер, ощущая, как дыхание напротив участилось, да и палец, все-таки, из плеча вытащили. — Ты ведь тогда вынудил меня продуть в споре только для того, чтобы в итоге тыкать меня в цвет моей брони, да? — Восьмой выбрал лучший способ избежать извечной любви брата к тыканью палочкой в то, как он воспринимал глупость. Просто нападать. Или задавать не менее глупые вопросы, пока Эзра пытается взять себя в руки и сосредоточиться на первой медицинской помощи, а не на том, что делают руки Восьмого. — Философия деяния и не деяния? — Философию этому придумал лично ты. Прекрати на меня стряхивать последствия собственных попыток примирить себя с текущей реальностью, — дыхание Эзры вновь стало ровным. Ощущения пинцета в открытой ране были совершенно нейтральными и это не приносило облегчения. — Ты сам сформулировал идею того, что любое дело оставит след. Ровно после того, как пришел весь в крови и пытался замыть броню в холодной воде. Неужели ты считаешь, что был не прав? В этом и была проблема. Восьмой не мог отрицать то, что Эзра был прав. Почти всегда, почти в любом случае. И почти всегда он был тем, кто давал возможность отдохнуть. И тем, кто вынимал пули из тела, умудряясь при этом слишком уж откровенно елозить задницей по его бедрам и слишком нагло и самоуверенно ухмыляться ему в лицо. Отлично зная какой эффект создает и какие последствия у всего этого будут. — Нет, я все еще считаю, что это довольно глупая истина. Она доступна всем, но каждый закрывает глаза и пытается объяснить свои желтые пятна тем, что его обоссал кто-то другой, а не он сам, — Восьмой поморщился и вздохнул, пытаясь боднуть Эзру куда-то в плечо. — Вот ты понимаешь, что это ровно такой же случай, только я не отрицаю того, что в данном случае постарались мы оба? От смеха Эзра дернулся так, что Восьмой врезался лбом в незакрытую одеждой ключицу брата и фыркнул от сдерживаемого смеха. Они действительно старались вместе. Эзра редко просил вмешиваться в его дела. Очень редко. Но иногда приходилось напоминать о том, что закон должен быть. Просто по факту. Должен. Иногда дубовым, как высохший на солнце просоленный в крови кожаный ремень. Иногда гибким, как хлыст в умелых руках. Иногда должен жалить как хорошо наточенный клинок. Иногда… — Ты ведь понимаешь, что мы оба — в крови. Но когда мы в ней не были? — пуля с влажным хлюпаньем израненых тканей вышла из тела. Ровно тогда, когда теплые губы оказались слишком близко и слова скорее ощущались на коже, чем звучали вслух. — Политика… Закон куда чище. — Разве? — улыбку на губах Восьмого можно было скорее ощутить, чем увидеть. Он притянул и без того сидящего чуть ли не вплотную Эзру к себе не позволяя вырваться. — Мне это больше напоминает то, что при безальтернативном выборе из двух противоположных сущностей обе будут являть собой исключительную хуйню. — О Свет, треснуть бы тебя по лбу, а не вот это вот все, — Эзра скорее смеялся, чем был действительно недоволен. — Но теперь все будет так, как должно быть. Ты свалишь на Спутанные Берега, я буду наслаждаться созданным тобой хаосом и заставлять эту лодку плыть в нужном направлении. Остальное будет потом… Чужое дыхание смешивается с его собственным, вынуждая на время забыть о философии, великой цели и созданным ими двумя произведением искусства, собранным из закона и беззакония, политики и необходимости, выборов и путей. — Потом… Они смеялись вместе.