Сборник "Перекресток судьбы"

Грустная улыбка Бэллы исчезала с ее лица, когда она увидела, как Восьмой молча положил Пиковый Туз на стол после рассказа о ее связи с принцем. Замешательство быстро сменилось шоком. Она чувствовала, как внутри нее все рушится, словно карточный домик, сделанный из стекла. Иллюзорный звон ломающегося хрусталя заглушал все прочие мысли, кроме одной. Это был он. Ее глаза расширились от потрясения, жесткого удара. Тот страж, что убил Ульдрена. Все пространство вокруг сузилось до маленькой точки. До оружия мертвеца, которое было призом за проклятое пари. Лицо пробудившейся побледнело и она с трудом подняла остекленевший взгляд на охотника. Она полностью ему открылась, доверила все тайны. Доверила свою жизнь и пустила в нее. Полюбила его… А теперь… Нити, протянутые между ними, начали рваться, словно их подрезали острым ножом. Тем, что обычно вонзают в спину. Бэлла отшатнулась назад, инстинктивно хватаясь за стол, чтобы не упасть, словно эти нити служили тросами, что удерживали ее от падения. Она видела, как охотник тянул к ней руку. — Не прикасайся! — сдавленно огрызнулась пробудившаяся, отмахиваясь от его руки. — У тебя больше нет этого права! Эмоции одна за другой начали накатывать, словно разрушительный прибой, путая и туманя мысли. Бэлла не могла поверить в то, что происходило здесь и сейчас. Как давно он знал? С самого начала? Почему молчал? Использовал ее? Она открыла рот, пытаясь задать все эти вопросы, но не смогла вымолвить ни слова. Затем заглянула в его янтарно-золотые глаза, силясь увидеть там ответ, но увидела только боль. Боль от того, что ему пришлось принимать решение. Сделать выбор, который не смогла сделать она. Это ее вина. Глаза пробудившейся налились влагой, и она начала пятиться назад, подняв руки в останавливающем жесте. Она покачала головой все еще не в силах поверить в то, что происходит. Она чувствовала, как ее начинает разрывать на части. Все это становилось похоже просто на страшный кошмар. Ей хотелось сбежать от этого. Проснуться и забыть. Варлок уперлась спиной в стенку и руками начала нащупывать пустое пространство в ней. Проход, где ее фигура скрылась в наступающих сумерках. *** Он понимает, что фраза «время лечит» — ложь. Оно не лечит, даже не пытается приглушить ту боль, которая, словно в зеркале, отразилось тогда в них обоих. Знал ли он, какую роль в жизни Бэллы играл Ульдрен? Если бы он знал… Казалось, с того момента, когда Бэлла исчезла, запретив ему следовать за ней, прошло слишком много времени. Слишком много невысказанных фактов, нераскрытой правды. Слишком много боли, которую он причинил той, которую любил слишком сильно. Восьмой не мог это оставить просто так. Он искал ее долго, пытаясь разгадать новый шифр и не причинить лишнюю боль. Найти варлока, которая не желала его видеть, было сложно. Но Восьмой справился. По крайней мере, он хотел это назвать именно этим словом. Ему казалось, что это больше похоже на преследование, пусть он и вкладывал в происходящее другие коннотации. Восьмой понимал, что, возможно, пути обратно нет. Слишком силен был удар. Слишком громко лег на стол Пиковый Туз, который теперь снова постоянно висел на его бедре. Больше скрываться он не мог — цена этого оказалась так высока, что выплатить ее он даже и не надеялся. — Прошу, выслушай, — охотник вышел на стоянку Бэллы не таясь. Подняв руки вверх и демонстрируя то, что не несет опасности. — Я… должен рассказать тебе то, что произошло. После я уйду и больше не потревожу тебя. Где-то в груди распускался цветок боли. Не физической, эту боль, но давно не чувствовал. Эмоции умели бить наотмашь так, словно ребра разрывает изнутри взрывом гранаты. Восьмой сделал шаг вперед, подчиняясь жесту Бэллы. Он понимал, что ей во много раз больнее, чем ему. Сколько времени Восьмой стоял — он не помнил. Даже не думал о том, чтобы сесть. Он говорил и говорил, боясь, что слова спугнут варлока как птицу. Увидит ли он ее вновь после подобного? Рассказать пришлось много и охотник не знал, с чего именно стоит начать. С момента собственных сомнений? С криков Ульдрена, которые он слышал в высших измерениях, полных сомнения и подозрений о том, что что-то идет не так. С того, сколько всего он нашел после? С того, что ощущал от Петры сколько ни был рядом с ней? Фраза «око за око» сейчас как никогда приобретала свой совершенно иррациональный эффект. Восьмой забрал жизнь за другую жизнь. Привел в исполнение месть. Но это было не законченное движение. От этих действий расходились круги, как от брошенного в воду камня — задевая все больше и больше тех, кто знал обоих ушедших. Он сожалел о том, что не проследил за Кейдом, не успел. И он не сомневался в том, что действия Принца должны были понести за собой наказание. Но которое из всех возможных? Выстрел ли в голову или же нечто другое, что позволило бы разобраться с тем, что он натворил? Его смерть не принесла ничего, кроме боли для своего народа. Впрочем, как и его действия. Охотник говорил это вслух, понимая, что линия повествования выходит рваной. Приправленной его болью и сомнениями. В какой момент всей операции он начал подозревать, что что-то идет не так? Когда мятежный Принц почувствовал то же самое? Он помнил тот миг, когда прочел в глазах лежащего перед ним Ульдрена простую просьбу. Закончить наконец все. Восьмой помнил бушующие там эмоции. Боль и разочарование Принца. Злость и ожесточенность Петры. Собственное ощущение, словно он делает что-то не по своей воле. Выстрел отдался в нем самом так, словно он вынес приговор не только Принцу, но и самому себе. Сколько времени он потратил на то, чтобы разузнать хоть что-то о том, каким Ульдрен… был. Каким стал, какие мотивы им двигали, почему все произошло именно так. Какой именно момент стал переломным. То, что он нашел, лишь подтвердило смутные догадки, которые он не мог озвучить в пылу погони. Тогда не было времени. Времени не было ни у кого из них. Горечь утраты с одной стороны, ярость преследования с другой… Ярость ли? Или просто Петра лихо воспользовалась чужими руками для грязного дела? Восьмой склонялся к последнему. Особенно после того, как нашел все завещанные тайники Кейда. Охотник готов был отдать все записи, которые тогда сделал Старбим по его просьбе. Все, как было у него заведено. Любой процесс, любое дело имело запись, которая хранилась столько, сколько понадобится. И он бы пошел против собственной сущности, если бы не позволил судить самого себя. Мог ли он тогда поступить иначе? Восьмой верил, что мог. Что варианты, в которых Ульдрен оставался жив, но сполна бы заплатил за содеянное, были. И понимал, что выхода у него не было. И не потому, что над ним давлела Петра и долг перед Авангардом, нет. Взгляд Принца полный осозненности, его слова, безмолвная просьба закончить наконец ВСЕ — лишало его возможности выбирать. Боль от выстрела, который достался не ему, вернулась, заставляя растерянно отвести взгляд. Все, что ему оставалось, это рассказать правду и отдать себя на суд той, для которой Ульдрен был, возможно, куда больше чем просто Принцем пробудившихся. А возможно и не только ей. Охотник все еще помнил, что что-то внутри него безмолвно кричало, глядя на погасший взгляд Ульдрена. Вот только он тогда никак не мог понять почему скорбит по нему так же, как скорбел по Кейду. И до сих пор не был уверен, что хочет услышать подтверждение своим догадкам сейчас. Он замолчал, не в силах попросить прощения. Было ли оно для него? Вопросы серой морали всегда были интересным поводом для обсуждений, но сейчас им было не место. Круги боли на глади реальности все еще расходились, раня тех, кто так или иначе был причастен к их источнику. Единственное, что мог Восьмой — быть предельно честным, предельно открытым. И предельно точно уйти, не желая навредить еще больше, чем уже успел. Бэлла повернулась спиной к охотнику, молча слушая его рассказ. Скрывая слабость, что сейчас текла по ее бледным щекам, от жгучего ощущения чужих эмоций. Ощущения своей и чужой боли. Он ей никогда не лгал. Он ничего не знал. Ей не нужны были лишние доказательства его поступка. У нее было достаточно времени, чтобы провести логическую цепочку причинно-следственной связи. Закономерность ее решений и поступков, которые так сильно повлияли на судьбы многих. От чего обида на Восьмого и причиненная им боль окончательно переросла в нечто другое. От чего она так отчаянно отмахивалась уже столько лет. Бэлла знала всю правду. Всю историю падения принца из тех дневников, что нашла на Марсе. Она скрыла это от всех. Даже Джолиону она рассказал не все. Она должна была, как вершительница королевы, разобраться с принцем пробудившихся сама. Знала все и ничего не сделала. Она могла остановить Ульдрена. Она могла спасти его. В решающий момент Бэлла просто не смогла. Не смотря на все, что было между ней и принцем, она не смогла разобраться с тем, кого когда-то любила. Не смогла взять свои эмоции под контроль. Эхо от ее выбора покатилось со скалы как снежный ком, снося на пути все больше душ, превращаясь в лавину и задевая все больше судеб, создавая больше боли, больше трагедий. Сделай она это, не проявив слабости, не поддайся эгоистичному порыву защитить саму себя. Возможно, Кейд-6 был бы до сих пор жив. Никто бы из ее народа не пострадал так сильно. Никто бы не оплакивал их смерть. А Восьмому не пришлось бы загонять себя в безвыходную ситуацию, брать на себя это тяжелое бремя. Ох… Бедный воробушек. Своей ошибкой она причинила боль тем, кто был ей так дорог. Причинила боль ему, кого так сильно любила сейчас. Бэлла обхватила себя руками, пытаясь сдержать эмоции. Она ощутила, как ее опять начало разрывать на части. Она чувствовала все, что сейчас чувствовал охотник. Ей захотелось отчаянно кричать. Выть в пустоту, выплескивая всю ту горечь и боль, что сейчас бушевала у нее внутри. Но она лишь сглотнула, сдерживая обжигающий ком эмоций. Пусть она сгорит изнутри от чувства собственной вины, пусть ее пожрет тьма. Не Восьмому нужно было просить у нее прощения. — Это не твоя вина, — пробудившаяся попыталась скрыть дрожь в голосе под сухим тоном, под тихим выдохом. — Ты лишь сделал то, о чем он тебя попросил. За его жизнь должна была нести ответственность я… Это я во всем виновата. Бэлла раскрыла перед ним последнюю тайну. В ее тихом голосе слышалась только боль и горечь от содеянного. Бесконечное сожаление, жгучая первопричина. Она понимала, что этим откровением может еще больше навредить, но может и избавить охотника от лишних сомнений, от чувства вины. Варлок рассказала ему тайну грехопадения принца. Каким он был и каким стал после смерти королевы Мары Сов. То, о чем было написано в его дневниках. Как медленно умирал, не физически, а эмоционально. Как Ульдрен, оставшись в полном одиночестве, менялся под искаженной, изувеченной, вывернутой наизнанку надеждой, что его сестра все еще жива. Как его желанием воспользовалась лукавая ахамкара, став катализатором тьмы, которая так долго спала внутри него. Он забыл даже своих близких друзей. И к тому времени, как принц очутился на Спутанных Берегах, окончательно закрепляя свое безумие, тот, кем он был когда-то, оказался давно мертв. Неважно кто нажал на курок. Там некого было убивать. К концу своего рассказа, Бэлла уже с трудом сдерживала дрожь во всем теле. Она до боли сжимала предплечья, так что был слышен скрип кожаных перчаток. Не ей было судить Восьмого. Правило «око за око» здесь больше не работало. Она дала ему выбор освободиться от этого бремени. Получить прощение и уйти, оставив ее в одиночестве. Только она должна нести этот груз. Это ее лицемерное преступление… Он хотел этого, догадывался ли он об этом, показывая ей Пиковый Туз? Зеркальный коридор эмоций отражался болью в нем, умножая свои и чужие эмоции. Боль утраты, боль принятых решений. Охотник вскинул голову, всматриваясь в ту, что несла на своих плечах столько тяжкого бремени, что ему ли было пытаться понять? Все, что он мог, это попросить разрешения разделить эту ношу, если ему будет позволено. Мог ли он уйти после того, что услышал? Восьмой знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать: он не повторит ошибку. Охотник раскрыл объятья, но не коснулся Бэллы. Он не мог уйти, но и не мог прикоснуться к ней. Это право она забрала и он ее услышал. Но сейчас он вновь просил ее разрешения, одним своим присутствием показывая, что не уйдет. Боль, что продолжала задевать всех вокруг, должна была остановиться хотя бы сейчас. Хотя бы тут, для той, которая была предельно честна. Для той, кого он искренне любил. Восьмой готов был навсегда остаться ее щитом. Быть тем, кто разделит эту ношу, не позволяя ее грузу раздавить варлока. Нет, вершительницу королевы Мары Сов. Спиной Бэлла ощутила, как охотник мягко приблизился, не неся за своим движением никакой угрозы. Только аккуратный вопрос, молчаливую просьбу. Они оба знали, как прикосновения важны, и что с помощью них можно о многом рассказать, многое передать. Варлок почувствовала, что нуждается в этом, что охотнику это нужно. Это ужасная тайна была последним камнем преткновения между ними, она могла их разделить навсегда, либо еще крепче связать. Восьмой выбрал второе, даже после того, что она ему рассказала. Теперь выбрать оставалось только ей. Ком эмоций вновь подступил к ее горлу, пытаясь вырваться наружу. Бэлла развернулась, все еще не в силах заглянуть в лицо Восьмого и протянула к нему руки, нащупывая ткань его плаща, пряча лицо в складках его платка. Кажется, что его привычный горьковатый запах пороха стал еще сильней, перебивая свежую полынь и мяту. Ее тело содрогнулось от осознания, что больше не нужно терпеть, пытаясь удержать на своих плечах, пусть и не весь мир, но одну из его больших частей. Что не нужно больше скрывать свои эмоции и свою слабость перед тем, кого она так любит. Что они могут разделить общую боль и пережить ее, став опорой друг для друга. Валок сильней прижалась к охотнику и тихо всхлипывала, дав волю всем накопившимся эмоциям. Руки сами собой создали круг, удерживая в нем Бэллу. От ее ли боли, или от мира вокруг — сейчас для Восьмого это было равнозначно. Он склонил голову, уткнувшись носом в беловолосую макушку, закрыл глаза, стараясь не ощущать как по щекам поползла непрошеная влага. Круги боли, волна ретравматизации, вновь и вновь заставлявшая возвращаться в прошлое, должна была остановиться. Хотя бы на мгновение. Он мягко сжал руки, прижимая к себе Бэллу словно нечто хрупкое и драгоценное. Молча обещая делить эту боль до последнего вдоха, переплавить ее, превратив в что-то иное. Слова сейчас были не нужны в их хрупком замке из долга, боли и бесконечной открытости друг другу.